snowman

первая влюблённость. что-то вязнущее сладостью на языке; что-то всполохами обжигающего тепла танцующее в груди; что-то сравнимое с уютными вечерами под треск винила в приглушенных темнотой комнатах, когда фрэнк синатра протяжным голосом вещает о случайных судьбах и найденной в рождество настоящей любви, бывающей раз в сто лет—смотри не упусти и ухвати крепче в свои ладони, прижимая к собственной груди; что-то с больших экранов и пахнущих свежей печатью страниц, убеждающих в том, что любовь—это красиво. первая влюблённость на белоснежных холстах, которые предстояло заполнить неуверенной рукой новичка, играла различными красками для каждого художника, собирающегося творить картину своей жизни, и в этом была её прелесть. в отсутствии общности, в неповторимости, в разнообразности предстоящих чувств и в неизведанности: сколько трепетных историй не хранились бы в бесконечном круговороте времени, каждый раз они были разными, неподготовленными и с неизвестным концом. хенджин знал о первых влюбленностях не много: совсем самую малость из вечерних рассказов мамы, когда она под звёздным небом, рассказывая об исключительных созвездиях, клялась, что любовь—это чувство самозабвенности и безопасности. любовь—это что-то из пожелтевших со временем страниц и нарисованных мечтательным пером романов о счастливом и долгом. это было красиво, словно все чудеса света сливались в одно неизъяснимое явление и одаривали людей драгоценным даром любить. первая влюблённость. это было далекой мечтой для извечно мечтательного ребёнка, желающего разом слишком много и во сто крат. это то, перед чем стоило трепетать и с дрожащим от взволнованности сознанием ожидать, предвкушая магию неизведанного чуда, которое никто не мог объяснить. все, что было за гранью объяснения, для хенджина было поистине необычайной магией большого мира, способного заставить столь крошечных в целой вселенной созданий находить дополняющую их часть. разве не было удивительным чудом, что всего один человек был способен пробудить сотни различных чувств, от удушающе больных до трепетно волнующих, и все это умещали всего в одно слово—влюблённость. первая влюблённость. хенджин грезил о ней, как о рождественском подарке, считая, что бородатый санта, пролезая через дымоход, мог просто подарить ему магию чувств, завернутую в красивую упаковку. это было то, за чем он стремительно гнался, снежным вечерами оглядывая заполненные людьми улицы, представляя, как один из сотен взгляд обратится к его закутанной в красный шарф фигуре и вспыхнет искра. возможно, где-то вдалеке загремят фейерверки, и из маленьких магазинчиков будет звучать приглушенным последние рождественские хиты о любви, и мимо них безликой будет проноситься толпа, пока двое влюблённых посреди шумной улицы будут осознавать, что красный шарф на шее хенджина—бытовая замена красной нити судьбы, соединяющей их. что-то из животрепещущих романов, крутящихся в преддверии рождества, где, вместо подарков, санта клаус дарит судьбу, дарит первую влюблённость и в придачу с этим, кажется, смущающую тахикардию, потому что любовь выбивает воздух из лёгких(хенджин читал это в бульварных романах, украденных у матери, когда ему были зрелые шестнадцать и вся его романтическая натура выходила за рамки измеряющей шкалы). первая влюблённость. она вязла растаявшим сахаром на губах, когда бесчисленные разы с губ спадали строки признаний, вычитанных на страницах бессмертных романов. она поселялась обжигающим теплом под сердцем, ожидающим, когда однажды оно сможет стучать в ритм бесконечным люблю, тонущим в чужих губах. она пряталась в каждом мимолетно брошенном взгляде на прохожих незнакомцев, в одно мгновение способных стать вторым концом красной нити судьбы. первая влюбленность: хенджин жил ей, как отсроченной мечтой, которая теплилась в далёких от реальности временах, недостижимых и спрятанных за завесой неизвестности. ровно до тех пор, пока в заснеженный вечер с зябким, прохладным воздухом и ореолом из мечущихся за спиной снежинок, как необузданная метель, в покинутую жизнью маленькую студию не ворвался он. воплощение всех рыцарей в блестящих доспехах, в которых влюбляешься с первого благородного слова; всех галантных джентельменов, перед которыми сердце трепещет, стоит тёплой ладони в изысканном жесте возникнуть перед вами, чтобы увлечь в бесконечно длящийся танец из горящих на коже касаний и признаний, проникающих под кожу нежными прикосновениями робких пальцев; всех прохожих незнакомцев, встреченных на усыпанных белыми хлопьями площадях, когда куранты восторженно отбивают полуночь, а тёмное полотно неба вспыхивает яркими всполохами фейверков, тающими в тёмных глазах, притягательных и сосредотачивающих в себе все бесконечное время любви. он был воплощением всех историй любви, хранящихся в памяти хенджина, и все его естество уступало перед прячущей тепло улыбкой и тающими во взлохмаченных волосах снежинками. мечты больше не прятались за тёмными полотнами непредсказуемого будущего, они танцевали бликами разноцветных гирлянд на золотистой коже, покрытой розоватой от холода пылью. — хен? зачем ты вернулся? – забытое зимними днями солнце сверкает в робкой улыбке, тающей на обветренных губах, когда хенджин приподнимается с пола, взволнованный и удивленный, чувствуя, как глупое сердце в его груди практически сходит с ума. — разве ты не ушел домой два часа назад? что-то прячется в спертом воздухе тесной студии, когда тихий вопрос остается неотвеченным повисать между ними, находящимися столь близко, на расстоянии не больше десятка шагов, но вместе с этим отчаянно далеко – словно на разных сторонах греющихся в груди мечт. хенджин ощущает это всем телом, чувствуя как приятное напряжение скапливается в его груди, и он уверен, что, если протянет палец в воздух, он расколется хрусталем на его глазах. что-то настолько драгоценное, хрустальное скрывается за их приятным молчанием, пока они с противоположных берегов смотрят друг на друга, ощущая этот волнительный трепет под сердцем и отсчитывая шаги до той точки, откуда будет нестрашно соскользнуть в разделяющую их бушующую реку. первые влюбленности всегда настигали неожиданно. в привычной дороге до работы или места учебы, ни капли не меняющейся за большие временные промежутки, в тесном автобусе, в заполненном людьми продуктовом, в обычный будничный вечер дома или в маленькой танцевальной студии: они могли нагрянуть легко и просто – вот так совершенно обыденно, но в самый неожиданный момент что-то определенно менялось в каждой клетке тела. вы влюблялись – возможно, в впервые встреченное лицо, мимолетно схваченное на улице или у остановки отъезжающего автобуса; а возможно, в кого-то знакомого, кого знали несколько дней, может, месяцев или целые годы, просто осознание собственных чувств настигало вас в вот этот самый момент, самый привычный и обыденный. это не было чем-то новым и неизвестным миру: тысячи историй было сложено о том, как каждое чувство зарождало и пускало свои корни в человека, но даже по этой причине влюбленность не теряла своей магической очаровательности. разве не было чего-то удивительно чудесного и сказочного в том, как всего одна мысль о том, что вот это вот человек – впервые встреченный прохожий или тот, с кем вы делили напополам всю свою жизнь – занял все ваше сердце, пронзала вас, будучи занятыми своими повседневными делами. в этом моменте хранилось чудо, трепетное и хрупкое – лишь бы не спугнуть собственным страхом. разве не было особенной прелести в том, как всего секунду назад определенный человек был для вас незнакомцем или другом, но в одно мгновение все переменялось. волнение, смущение, трепет грелись под вашей кожей, когда вы вспоминали, думали, говорили о ней или о нем. еще секунду назад – ничто, сейчас – властитель мыслей и сердца. первые влюбленности имели свойство волновать и приводить в замешательство, но это все отступало на задний план, когда чувство полного смирения с зародившейся в вас любовью достигало мозга. это было поистине волшебство. хенджин никогда не знал, что за чувства исписывают миллионы страниц, какие чувства создают неисчисляемое количество историй, но он хотел. жаждал, мечтал, ожидал, и в самых клишированных форматах любовных романов он достал до своей мечты заснеженным вечером, когда свет уличных фонарей едва проникал в темную студию, пропахшую потом и утекающей надеждой на что-то из книжной романтики; когда зимний холод кусал за оголенную кожу, проникая в помещение с темной, запыхавшейся и раскрасневшейся фигурой, но тепло от робкой, крошечной улыбки затмевало кусачий мороз, заставляя полыхать и разгораться под нежными, пытливыми взглядами, целиком направленными только на хенджина, все еще лежащего на грязном полу. — чанбин сказал, что ты все еще здесь, — просто, без объяснений, будто бы все кристально ясно и без скрытых причин. хенджин только морщится на сжатое объяснение и кусает щеку, боясь сказать что-то необдуманно лишнее. потому что говорить хотелось многое. о том, как красиво в ядовито-желтом свете загорелая, покрытая еще не высохшим от бега потом кожа блестела и светилась, словно переливающийся бриллиант, к которому хенджин боялся прикоснуться; о том, как картинно трепещут длинные ресницы, отбрасывая мягкие тени на розоватые от холода щеки, и обнажают темный, пленительный взгляд, словно качающийся маятник гипноза, заключающий в себе все внимание; о том, как розоватые губы, блестящие от слюны, выглядят ужасающе привлекательно, желаемо и маняще – так, что приходится подгибать пальцы на ногах и напряженно сжимать челюсти, чтобы прочь от желания; о том, что влюблен. первые влюбленности были штормом: начинались с маленьких предвещающих знаков и расходились до масштабов сносящего с ног урагана. они имели привычку сбивать, заставлять терять равновесие и пошатывать всю привычную стабильность – без шанса на спасение: невредимым выбраться из бушующих аномалий невозможно. и хенджин не пытался бороться, сила его стойкости была ниже среднего, и все показатели мигали опасным красным, когда он встречался лицом к лицу со снежным штормом. — что это должно значить? – пробно роняет хенджин, и интенсивность его взгляда заставляет аномалию чувств смущенно биться в попытках найти объяснение собственному поведению. – хен, ты вернулся из-за меня? первые влюбленности. восемнадцать букв, два слова, десятки неизведанных чувств. ли минхо. семь букв, два слова, снежные метели, запах пота и сандала, приглушенный свет тесной студии, жар под холодной, замерзшей кожей, робкие взгляды и неуверенные движения, мягкий, воздушный смех, песни рождества и аромат имбирного печенья на растянутых тренировочных футболках, несмелые, но намекающие взгляды из под полуопущенных ресниц и тысячи, миллионы и множество других существующих измерительных единиц для еще непридуманных чувств. ли минхо – это аномалия, и хенджин, готовящийся всю жизнь к столкновению с любовью, терялся и нервничал наедине с неизученным. — что ты делаешь, хенджин? я сказал идти тебе домой еще два часа, но ты все еще здесь, потный, уставший и самое главное, — знание, очевидное знание купается в проницательном взгляде минхо, когда он сканером и вдоль распластанного на полу хенджина. возможно, это было более очевидно, чем хенджин предполагал, но у него не было и оснований скрывать, что он был подвержен аномалии. – напуганный. — напуганный? чего мне бояться, хен? – попытки скрыться, спрятаться от знающего взгляда были жалки и бесполезны, но убегать к ним, пытаться прикрыть ими свой страх было единственным спасением при столкновении с аномалией. потому что аномалия была неизвестностью, она переливалась мотивами нераскрытых явлений и тайн, и хенджин боялся идти ей на встречу, не зная, что та может скрывать за собой. – тебя? минхо в дверях понимающе склоняет голову. его пушистые, наэлектризованные шапкой волосы очаровательно подпрыгивают при этом крошечном движении, и все это – очевидные слабости хенджина. это видно в его взгляде, полностью затянутом безграничным обожанием, в его пальцах дрожащих, которые он прячет в карманы растянутых штанов, и сжатых в ровную линию губах – главных предателях на опасной войне неизвестности и чувств. первые влюбленности. сколько хороших сторон они имели? хенджин мог бы назвать целые сотни, и это даже не было бы концом, но на данный момент он не мог вспомнить ни одной. хенджин боялся. боялся, когда затемненная фигура минхо двинулась ближе, когда его бесшумные шаги вели мерный отсчет до столкновения и когда мягкая, озабоченная улыбка покоилась на тех самых желаемых губах. поэтому он жмурится. закрывает глаза и задерживает дыхание, боясь издать лишний звук, и затаенно ожидает развязки собственного страха, когда слышит мягкий смех. легкий, воздушный, он полностью заполняет пространство студии, и хенджину даже кажется, что в помещении становится немного светлее, когда он приоткрывает глаз и косится на стоящего у музыкальной системы минхо. он тихо хихикает, листая что-то в телефоне, и в его смехе пузырится влюбленность, знакомая по сложенным за века историям. хенджин знает, что он выглядит изрядно нелепо с раскрытым ртом и нахмуренными бровями, но ничего не может поделать с собой, когда его взгляд обращается к пританцовывающему на месте минхо, иногда смотрящему на него через зеркало в ответ. что-то странное, непредсказуемое сгущалось в и без того спертом воздухе, и хенджин не мог до конца определить, был ли он заинтригован или напуган взволнованной аномалией у музыкального центра. — я знаю, что ты не боишься меня, — сладкий мед стекает по губам минхо, и хенджин практически проглатывает его полностью, впитывает в себя, не пропуская ни грамма. – если бы ты боялся, оказался бы ты сейчас там, где находишься? — и где же я нахожусь? – затянутый в ловко расставленную ловушку, хенджин легко попадается. он чувствует, что позволил самолично открыть запретную территорию, которую умело сдерживал за железными замками, а сейчас собственными руками ключом раскрыл все преграды. минхо, окутанный фонарным свечением, словно подсвеченный ореолом ангел, мягкий, легкий, весь такой воздушный, словно мыльные пузыри, переливающиеся на солнце радугой, оборачивается. его темные глаза блестят из под челки пониманием и принятием, и сладкая улыбка прячется на его губах – хенджину хочется попробовать ее на вкус. что-то подсказывает ему, что минхо на вкус как вишневая шипучка – кислая, острая на языке, но разливающая сладостью во рту. может, он на вкус как пряничные фигурки, которым он угощает хенджина после изнурительных тренировок, и часть сладкой присыпки тает сахаром на губах минхо. хенджин не может лгать, что не обращался сотни раз к этой картине, мысленно жаждая попробовать сладость со старшего. а может, он на вкус как зима – холодная, кусающаяся морозом, но греющая теплом домашних вечеров и шерстяных пледов. хенджин любил все вкусы минхо. но больше всего самого минхо. — посреди бушующего шторма. иногда даже самые подготовленные люди могут быть схвачены неожиданностью и теряться, паниковать, бояться не выжить, — маленький палец минхо рисует кривые сердца на окне, и прежде, чем хенджин успеет разобрать на запотевшем стекле мелкое «х&м», старший уже стирает ладонью весь конденсат и упирается поясницей о край стола. – но тебе на самом деле лучше знать, где ты находишься, хенджин. не хочешь рассказать? первые влюбленности отдавали горечью страхов и неуверенности. они скребли острыми когтями горло, сдавливали связки и лишали дара речи. хенджин захлебывался в словах. вот так, лежа на полу и нервно, с гулко бьющимся сердцем наблюдая за невесомыми движениями минхо, он чувствовал, что лишен возможности говорить. возможно, это была подавляющая сила минхо, исходящая от него волнами сладостной неги и блаженного умиротворения; может, это был глупый и несуразный страх хенджина оказаться лицом к лицу с аномалией, не зная, какие ее проявления он может получить после скомканных признаний и безнадежных заверений счастливого будущего на двоих. причин было множество – он просто молчал. — знаешь, я делился пряничными фигурками только с тобой, — минхо шепчет и пытается игриво подмигнуть, но из-за неумения только очаровательно моргает, вызывая у хенджина слабую, облегченную улыбку. что значило крохотное признание, произнесенное словно оно было заветной тайной, хенджин мог только догадываться, смотря в искрящиеся его отражением глаза минхо. – и твой жутко уродливый красный шарф нравится только мне. хенджин давится возмущением и восторгом одновременно. большими от удивления глазами он смотрит на хихикающего минхо, и, если честно, у него нет сил сопротивляться. аномалии, очевидно, были всегда с широкой зоной поражения, и от них невозможно было прятаться. — я думаю, я нахожусь под снегопадом, — отзывается неуверенно хенджин, — мягкие, пушистые хлопья окутывают меня белоснежной стеной, но сквозь нее я все еще вижу блеклый свет фонаря над головой. знаешь, на что он светит? минхо улыбается. на его губах теряется знание, но он все равно заинтересованно склоняет голову, и хенджина словно обливают с ног до головы солнечным теплом и теплым, весенним ветром. — на тебя, хен, он светит на тебя, — первые влюбленности горели на языке несдержанностью и самоотверженностью. хенджин нырял с головой, даже если под сугробами снегами прятались проклятые скамейки, больно стучащие о голову. проблеск восторга пробегает в глаза минхо, когда он смотрит на хенджина, и между ними словно цветут тропы весенних цветов, устилающих все дороги друг к другу. это ощутимо, практически осязаемо – как пузырится счастье внутри аномалии, и она неистово изливается теплом и томительным ожиданием. — если честно, я вернулся сюда для того, чтобы отправить тебя домой, —признается минхо. его острый взгляд из под челки сверкает возмущением, и хенджин виновато улыбается, пытаясь смягчить недовольного старшего. но что не входит в его планы – это крошечные шаги минхо к нему, к его чувствам, к его разоблачению. минхо знал все от и до. и как бы хенджин с самого начала вечера не пытался скрывать от него свое осознание, он все равно знал. ничего не скрывалось от его проницательных глаз, всегда обращенных к хенджину, и он видел больше, чем ему пытались показать. даже когда хенджин не знал, минхо знал все. с самого начала, хенджин просто его догонял. — но войдя в этот зал, я знал, что что-то изменилось, — шаг, бесшумность не вводит хенджина в заблуждение. он собственными глазами следит за тем, как фигура минхо медленно, плавно скользит по студии, словно свободно гуляющий ветер, и его хочется поймать, оставить рядом с собой и дышать его свежестью. – твои глаза. они смотрели на меня по-другому. не так, как когда я уходил два часа назад. в том взгляде были неуверенность и сомнение, стоит ли меня остановить и вернуть назад. сейчас этого нет. хенджин нетерпеливо облизывает иссохшие губы: он даже не заметил, в какой момент окончательно перестал дышать, сосредотачиваясь только на мелодии колыбельных в ласкающем слух голосе минхо, убивающем все запрещающие знаки и переступающем через все предупреждающие стоп-линии. подается вперед, поднимаясь с пола, и оказывается схваченным в плен глазами минхо. они смотрят внимательно, изучающе, будто ищут подтверждение произнесенным словам, и хенджин уже заранее знает, что они найдут. обязательно найдут, потому что он плохо прячет и не особо пытается, открыто сияя из глубины своими чувствами. — и что же в них сейчас? – затаив дыхание, хенджин упивается отражением гордой победы на мягких чертах минхо. минхо разжимает губы, силясь что-то сказать. на его устах цветут небезызвестные подснежники с душистым ароматом смежных сезонов, и хенджин хочет любить эту зиму, растаявшими снежинками, лежащую в волосах старшего. влюблённость. виснет паутиной неподобранных слов между ними. никто не произносит вслух, не срывает с измученных губ, и тишина студии прерывается только мягким шипением музыкального центра — этого достаточно. вдохи, выдохи, фоновый шум и робкие, но настойчивые переглядки говорили громче бессвязных слов. — я покажу тебе, что в них сейчас, вставай, — маленькая ладошка минхо — контраст для недавно бушевавшей на нем зимы. хенджин хватается за неё как за спасательный круг и тянется на поверхность, к кислороду, вдыхаемому эфимерными движениями старшего. — ты ведь любишь рождество, верно? я люблю тебя. почти соскакивает необдуманно и резко — хенджин едва успевает прикусить язык, чтобы не обрушить цунами на только установившиеся храмы покоя в их сплетениях чувств. минхо, озабоченный, смотрит внимательно, словно сканер, считывающий любое изменение в хенджине с точностью до ста одного процента. в его полуночных глазах, вместо звёзд, сверкают огни прячущегося за окнами города и тень понимания. верно, минхо знал больше, чем он давал понять. особенно, если дело касалось первых влюбленностей, которые, словно шумные ливни, обрушиваются на неподготовленную голову и заставляют смущаться, бояться собственных чувств. хенджин заторможенно кивает. забота и внимание, сочащиеся из минхо, разливаются в нем теплом – он помнил мелочи хенджина, все его люблю и нет, окружал миром, полностью составленным из желаний младшего, и такая сторона аномалии казалась непозволительно сердцедробительной. у минхо красивая улыбка: апельсиновое солнце зимних закатов скрывается в ней, и хенджин теряет все свои мысли, встреченный всполохами красоты на мягком, обнятом тенями лице. целый мир, все его явления и проявления расцеловывают миллиметры минхо, желают его, но он смотрит только на хенджина, отторгая весь свет ради все еще маленького мальчишки, мечтающего воплотить в себе тысячи историй любви. — что ты планируешь, хен? – большой палец минхо нежно ласкает запястье хенджина, и тот смягчается, теряет всю былую нервозность и просто позволяет себя раствориться в ощущениях мгновения, когда бушующая зима за окном сочилась из теплых ладоней старшего и проникала под кожу, к самому сердцу. первые влюбленности. они горели молчаливой нежностью и участливым вниманием. от них ритм вечно спокойного сердца сбивался, ускорялся, дышал в такт волнующим чувствам. но были другие стороны: когда волнами тепло вытекало из ласковых ладоней, робко касающихся горячей кожи под растянутой футболкой; когда оно, словно шум прибоя у берега, успокаивало, умиротворяло и расслабляло – хотелось просто тлеть и нагреваться в умелых руках, умерщвлять все свои страхи и идти на поводу у аномалий, смотрящих любовной надеждой. статичный шум, наполнявший студию, сменяется клавишными проигрышами, и хенджин в сотый раз за сегодняшний вечер чувствует, как у него спирает дыхание. где-то за окном шумит расходящаяся буря, но в темноте комнаты, разрезаемой только желтоватыми отблесками фонаря, танцует мягкий, беззлобный декабрь со своими рождественскими огнями и атмосферой праздничных сказок, заканчивающихся счастливо и надолго. sia из динамиков приглушенно поет о любви навечно и домах, запрятанных в человеческой сущности, и рождество, отдающее первыми терпкими влюбленностями тает на кончике языка хенджина, когда он глухо подпевает, едва слышно шевеля губами. декабрь опускался до температур нуля, и они вдвоем прятались от солнца, заходили за тени, танцующие вместе с ними по комнате в медленных, плавных покачиваниях. холодные с мороза руки минхо были горячее солнца – голая талия хенджина плавилась и растворялась под чужими касаниями, когда старший робко пробирался ладонями под широкую футболку и из-под ресниц бросал блестящие, краткие взгляды, просящие разрешения. хенджин только безмолвно кивал, не смея нарушать сказочность момента, возможно, глупыми словами, готовящимися сорваться с его рта. нежность. наверное, минхо был на вкус как нежность. каждое его касание было пропитано ей, и даже столь интимный жест, когда его пальцы несильно сжались на боках хенджина под футболкой, источал только ласку и любовь. этого было достаточно, чтобы теряться в мелькающих мимо них моментах, в протяжном голосе sia и оглушающей близости тел. — я просто хочу показать тебе, что аномалии, как я, тоже умеют любить мечтающих мальчиков, как ты. хенджин чувствует себя эфемерным. под руками минхо, под его горящими взглядами и в пространстве его тела. его собственные ладони сцепляются на шее старшего, неуверенно и все также робко, и улыбка минхо становится еще шире, еще теплее, почти как жаркое лето, в которое он однажды ворвался в жизнь хенджина и заполнил ее до краев собой, не оставляя выбора, кроме как утопать в нем. — почему именно так? – глаза минхо – два горячих диска солнца; хенджин под ними тает. он покачивается в сторону, и старший следует за ним в мягкий, аккуратный поворот. – в канун рождества и под snowman? это было очевидно и не требовало ответа, но хенджин хотел слышать звуки голоса минхо, согревающие его горячим дыханием. хотелось, чтобы мелодия признаний лилась с чужих губ, и он внимал ей, наслаждался отзвуками счастья и мерцающим впереди любовным будущим. — однажды, вернувшись в студию вечером, чтобы забрать вещи, я видел, как ты танцуешь под эту песню, — тихое признание заставляет хенджина смущенно покраснеть и спрятать горячее лицо в изгибе шеи старшего. вибрато смеха минхо растекается и по телу младшего, и он с волнительным наслаждением ловит эти мгновения их единения. – ты был таким красивым, таким ненастоящим, словно идеалы из сказок, которые я читал в детстве, но тебе кое-чего не доставало. меня. хенджин коротко хихикает. одна из ладоней минхо мягко обхватывает его запястье, и предательские мурашки заполняют каждый миллиметр тела хенджина, так легко сдающегося под касаниями старшего. в момент, когда их пальцы осторожно переплетаются, неуверенно и робко, все окончательно вокруг гаснет, кроме блестящего счастьем взгляда минхо, направленного только на мечтающего о первых влюбленностях мальчика перед ним. первые влюбленности были неожиданными и пугающими, но в правильных руках снежные шторма сменялись тихим и мягким снегопадом, растворяющимся на горячих, приоткрытых в ожидании губах. хенджин чувствовал, что бури в нем утихали рядом с минхо, напоминающим о том, что влюбляться было не страшно, особенно в аномалии, потому что те отдавались во сто крат и обжигали любовью с ног до головы, заставляя млеть и таять в надежных ладонях. — в них была любовь, — под кожу шепчет хенджин. минхо под его губами вздрагивает, неподготовленный к мягким, невесомым касаниям нежных уст, и понимающе хмыкает, уводя их в очередной поворот в такт отбивающему ритму. — когда ты вернулся сегодня, в моих глазах теперь была любовь. первые влюбленности приходили из ниоткуда. секунда – и весь ваш мир переворачивался с ног на голову, чувства смешивались в непонятный коктейль, который туманил разум и путал. еще несколько часов назад хенджин просто надеялся, что минхо задержится с ним ненадолго в тесной студии, согреет своими частыми взглядами и блестящим сахаром на губах, и никто не мог ему сказать, что первая влюбленность уже тогда копилась в нем, достигала апогея и ждала момента, когда сможет взорваться, оглушить не ожидавшего ничего хенджина. потому что стоило подолу чужого пальто скользнуть за входную дверь, хенджин чувствовал, как в нем разверзается оглушающая пустота, словно важную часть его декабря отрезали от него, отделили слепой стеной снега. и это было поражающим. осознание влюбленности настигло его штормом, пригвоздило к грязному полу и заставило теряться в собственных мыслях о кусачем страхе. благо, аномалия, пахнущая зимой и сандалом, чувствовала то же самое, и она не боялась успокаивать шторма, превращать их в теплый снегопад, застревающий снежинками в спутанных волосах. капли растаявшего снега все еще блестели на прядях минхо, и хенджин чувствовал, как нежность заполняет все его тело, когда он аккуратно стряхивает влагу с чужих волос и зачесывает их назад. минхо, как прирученный кот, ластится к чужим касаниям и почти что мурлычет, покачиваясь в такт подходящей к концу песне. снежная буря за окном утихает; редкие снежинки мягко, невесомо ложатся на улицы, и их белоснежный блеск в фонарном свете напоминает искристое счастье. — ты знаешь, что если встретить первый снег с тем, кого ты любишь, ваша любовь будет крепкой, сильной и навсегда, — тихо бормочет минхо. его обветренные губы легким касанием прижимаются к макушке хенджина, и между ними теряется все пространство. их руки повсюду по телу друг друга, уже согретые пальцы теплятся в ладонях, и подбородок хенджина уютно покоится на шее минхо. – сегодня первый снег, хенджин. первые влюбленности. они пахли для каждого своим ароматом, играли своим цветом и напоминали что-то любимое сердцу. минхо пах рождественским декабрем, первым снегом и зимней свежестью. он играл желтоватыми отблесками фонарей, тенями тёмных комнат и солнечным светом, прячущимся в его улыбке. минхо напоминал имбирное печенье, пряничные фигурки, украшенные красными шарфами, в точь как у хенджина, и детские сказки о том, что любовь —это красиво. минхо был аномалией, неожиданным штормом, заствляюшим забыть о годах подготовки к первым влюблённостям, но хенджин все равно любил его. в первый снег, в десятый первый снег и в их последний первый снег под приглушенные звуки snowman.