Fragility

      Хаджимэ осторожно сушит полотенцем чужие влажные волосы. Они немного отросли и окрепли, даже, если натуральный пигмент никогда не вернётся, это все равно неплохой прогресс. Он старается сильно не тянуть или давить. Нагито не пожалуется, если действия Хинаты доставят ему дискомфорт, поэтому он старается быть максимально осторожным.Уход за Комаэдой стал приятной рутиной, хотя не то чтобы он признавал это в слух. Вероятно, он умрет от смущения, если признает это когда-нибудь в слух. — Хината-кун, а какой была твоя семья? — была, потому что он не знает, не хочет знать, что с ними случилось во время и после трагедии. Слишком неприятно. Слишком больно. Он не хочет говорить. Да и это уже не имеет никакого значения. — К чему такой вопрос, Нагито?       Комаэда вздрагивает, сжимает кулаки на коленях и улыбается. Он всегда улыбается на самом деле. Для него улыбка большую часть времени является защитным механизмом, что очень не здорово — постоянное подавление собственных эмоций, отрицание того, что и ему может быть морально плохо, не сказывается хорошо на ментальном здоровье. Или на том, что от него осталось.       Нагито заплакал, когда Хаджимэ покормил его простым куриным супом в первый раз после пробуждения. Это был первый раз, когда Хината увидел Комаэду плачущим. С тех пор он все время улыбался.       Даже сейчас. Даже когда ему больно. Даже когда он сам хочет рассказать о том, что его тревожит. Врать окружающим легко, когда ты научился обманывать себя. Нагито тому идеальный пример. Хаджимэ на самом деле тоже. Это до того грустно, что почти смешно.       Хаджимэ обнимает его. Нагито в его руках, только в его руках, расслабляется и позволяет улыбке сползти. Смотрит на стену перед собой с лицом отстраненным, и почти кукольным. — Я просто осознал, что не могу вспомнить лицо своей матери, — он рвано выдыхает и дрожит, — И я понял, насколько боюсь однажды забыть твое лицо. Пускай деменция сейчас в ремиссии, я все ещё так боюсь забыть тебя.       Хаджимэ может только крепче обнять его. — Ты не забудешь, — он хочет так много сказать, но слов подобрать не может, сколько бы не старался. Нагито всегда прекрасно понимает его и без них. Порой даже лучше самого Хинаты.       Комаэда фыркает и смотрит наконец в чужие глаза. У Хаджимэ, словно в первый раз, перехватывает дыхание. Он всегда считал, что у Нагито очень красивые глаза. Живые и яркие, действительно отражающие его чувства, в отличие от сотен полуулыбок, улыбок и ухмылок в его арсенале, меняющие свой цвет в зависимости от его настроения от пыльно-зеленого до стального. Сейчас они напоминают облака перед штормом. Прячут за собой пелену дождя. — Ты так добр, что это можно счесть жестокостью, Хината-кун, — говорит он до того беззаботно, что у Хаджимэ щемит в груди. Тихо шуршат занавески. Глаза Нагито сияют печально ярко. Кому как не ему известно, что случилось с теми, кто был добр к Комаэде.       Это так невыносимо тоскливо. Он переплетает свои пальцы с чужими. Нагито хватается за чужую ладонь так отчаянно. Так непорочно. Словно не они так чертовски облажались бесчисленное количество раз. — Ты очень дорог мне, Нагито, — он сглатывает скопившуюся слюну, хотя по ощущениям во рту у него пустыня. — И я не исчезну. Ни за что на свете.       Нагито дрожит, как ветка, что вот-вот сломается на ветру, цепляется ужасно прилипчиво за чужую руку, словно за спасательный трос. Жаль правда, пустым словам не верит. Но всегда готов поверить Хаджимэ. Или в Хаджимэ. Но в себя — никогда. — Спасибо.