Пляска Смерти

"Смерть учит нас тому, что ничто не вечно" Это была деревня на окраине округа Фугования. Мы вошли в нее по приказу главного командующего 4-ой Армией – Васки Марода. То были чистки. Полные и бесследные. Но бесследные не в том смысле, что мы скрывались и действовали незаметно. Нет. Мы всегда были на виду. Таким частям, как мы было нечего бояться. Те кто были в атаке уже выбили все боеспособное население. Мы – так, стервятники. Подчищаем людей, которые по мнению Базирата не достойны жизни. Их земли мы в будущем освоим и заселим жителями нашей великой страны. А пока светлое будущее не наступило, нам приходится закладывать его фундамент из костей этих людей. Все они боятся. Конечно. Тут только женщины, старики и дети. Их сыновья, мужья и отцы были убиты, зарезаны, подорваны или распяты на жертвенных звездах. Но в наших глазах нет страха, мы делаем все механически, по отработанному сценарию. Сначала идут дети, их необходимо уничтожить первыми, ибо есть вероятность, что они сбегут и организуют повстанческое движение. Мы чтим ненависть и понимаем на что способен человек, который подвержен ей. Если убить матерей на глазах детей и хоть один сбежит, это поставит под угрозу всю войну. Потом идут женщины, их тоже не стоит недооценивать, а еще в случае побега они могут производить неугодное потомство. Также есть вероятность, что кто-то из солдат «поддастся искушению». Таких мы убиваем на месте. Порой мы не используем быстрые методы. Каждому нужно выпустить пар, особенно на войне, особенно в нашем положении, когда душа требует крови, ненависти и сопротивления в глазах врага, а мы получаем лишь слезы и мольбы. Хочется убить врага в пылу боя, забить до смерти, изрезать тело, вырезать сердце и откусить кусок, кричать подобно животному и рвать на себе одежду. Но приходится сдерживаться. От убийства этих людей я, да и большинство из моей части, не получают никакого удовольствия. Мы голодные волки этой войны. Мы хотим мяса и крови, а нам суют кости и гниль. Последними идут старики. Тут уж точно ничего интересного. Обычно они молчат, но пристально смотрят в глаза. Кто-то из парней бьет их прикладом или ногой. Если разойтись можно и забить насмерть. Один раз ударишь – там уже не остановиться. Потом тела грузим в машины. Они отвозят их к бездне. Не знаю смогут ли ее заполнить до конца. Говорят запах, когда открывают люк, стоит такой, что один утилизатор, которому попался неисправный фильтр – упал замертво. Затем нужно все сжечь. Оставить пустоту. Вернуть все как было раньше. Гладкая выжженная равнина – вот что обычно остается после наших экспедиций. Порой это завораживает, особенно ночью, если смотреть на гигантское пламя, пожирающее остатки прежней мирной жизни, с горы. Однажды я чуть не свалился с такой, когда смотрел на всю эту пляску смерти. Пламя хохочет, ему смешно, миллионы предков этих людей, их культура и традиции – теперь ничто. Все было зря. Зачем вы выживали, если все равно ваших потомков больше никогда не будет? Разве это не веселит? Но однажды нам перепал действительно сочный кусок от пирога. Я как сейчас помню село Заправа. Там прятались партизаны. Целый батальон здоровых и полноценных врагов. Их вооружение хуже нашего, но это к лучшему. У них меньше патронов, и это значит, что можно будет драться врукопашную. Они так просто не сдадутся сразу ясно. У меня аж слюни потекли, когда наша разведка сообщила нам, что никого из регулярной армии нет поблизости и нам придется справляться самим. Мы просто были готовы забить друг друга от счастья. Начали потихоньку. Руки тряслись от возбуждения. Я бегал от баррикады к баррикаде так быстро, что снайперы едва успевали за мной. Нужно было истощить их припасы. Мы как могли дразнили их, мы смеялись как сумасшедшие, прыгали, выполняли акробатические трюки у них на глазах, заставляя их стрелять все больше. Кто-то погибал. Порой нас накрывало пулеметным огнем. Мы брали мертвых и танцевали с ними вальс, смотря в их блеклые закатившиеся глаза. Махали руками из укрытия и кидались фляжками от воды. Это продолжалось два часа. Один раз они хотели отступить, но мы их окружили. Одна часть бесновалась перед ними, а другая не давала им выйти. Если бы у них были подземные ходы, наше дурачество обошлось бы нам дорого. Но нам повезло, видимо они использовали это село как перевалочный пункт и не успели хорошо подготовить пути отступления и оборонительные укрепления. Наконец огонь утих. Сердце мое заколотилось, я стал считать. 1 2 3 4 5…. Я услышал топот ног и дикий боевой клич. Я высунулся. Клянусь Богом, я увидел полсотни крепких, обезумевших от безысходности бойцов. Они бежали на нас, кто-то со штыком, с ножом, кухонной утварью. Теперь началась битва безумий. Их безысходность против нашей жажды крови. Мы как чертята из табакерки повыскакивали из укрытий. Каждый из нас улыбался. Зубы стучали, кто-то откусил себе язык и еле стоял на ногах от потери крови. Не помню, кто заревел первый, кажется это было синхронно. Хор животной ярости озарил это захудалое село. Мы рвали свои легкие. Наконец-то можно утолить голод. Стоило мне двинуться с места, я полетел, окрыляемый ненавистью, на своих врагов. Вот он передо мной, рыжеволосый паренек с веснушками, ему где-то 23 года. Глаза на мокром месте, сам срывается не то на вой, не то на скулеж. Кулаком я сбил его с ног. Он не успел ничего понять. Я впился зубами ему в горло. Да. Это то чего я хотел. Привкус металла. Его мягкая, теплая плоть у меня во рту. Он смотрит на меня, как олененок смотрит на пуму. Он не понимает что происходит. Он ожидал всего, но не этого. Я залез рукой в рану на шее. Я разрывал ее, вытаскивал сосуды и артерии. Я прислонил губы к дыре, которую проделал и начал в нее кричать. Мой крик резонировал в его легких, и он кашлял кровью. Я укусил его за подбородок. Будто филейным ножом я отделил мясо от кости и обнажил его череп. Он завизжал. Кто-то ударил меня ногой по ребрам. Я закашлялся, выплевывая, оставшиеся куски плоти. Сверху вниз на меня смотрел, застывший на месте партизан. Он был немного седой, но не из-за старости, лицо его было молодо. Он закричал, замахнулся винтовкой со штыком. Но тут ему на спину кинулся Вайра. Партизан упал, а Вайра выхватил из его рук винтовку и начал его колотить, истошно крича. Он визжал как свинья, кукарекал, мычал, при этом нещадно избивая ополченца. Он сел ему на грудь, сложил руки на подобие куриных крыльев и заголосил: «КО КО КО!!!». Я рассмеялся и уронил голову на землю. Вокруг творилась содомия: звуки животных, застывшие на месте в недоумении партизаны, нечеловеческий рев, везде кровь и внутренние органы. Когда все кончилось, нас знобило. Мы были такими опустошенными. Мы устало смеялись и курили. На удивление некоторые партизаны остались живы. Мы собрали всех живых и выстлали их наподобие ковра. Ропаль нашел крепкие сапоги и гвозди в одном сарае. Мы взяли две деревяшки и приколотили их гвоздями наружу к сапогам. Гвозди на наше счастье были длинные и еще на 13 кардов вылезали из сапог. Мироц притащил баян, посадил рядом какую-то бабку и начал играть: «Приходи ко мне, родная». Ропаль в это время разнашивал сапоги и примерялся. И когда заиграл припев: «Приходи ко мне, родная, из далекого края…», Ропаль, как заяц прыгнул на партизан и принялся отплясывать как бешенный. Он прыгал, скакал, вытанцовывал и изворачивался как мог в такт нашему пению. Бабка плакала и Мироцу это надоело. Он пристрелил ее и продолжил. Мы все вошли во вкус и через минуту целая часть и сам Мироц плясали на партизанах, отстукивая сапогами по черепам мелодию песни как можно сильнее. Мы натанцевались. Пошли по домам. Мироц еще что-то играл. Нас было не остановить. Для нас больше не существовало никаких правил. Мы выбивали двери, переворачивали все вверх дном, лапали и насиловали женщин. Разбивали посуду о головы детей, и сидя за столом, ставили ноги на стариков. Вино лилось рекой, столы ломились от еды. Она падала на пол, мы размазывали ее сапогами и заставляли селян слизывать. Кто буйствовал – сразу стреляли. Нескольких наших убили слишком непокорные сельчане. Неплохой был вечер тогда. Жалко сейчас таких нет. А может нам еще повезет, кто знает. Война все-таки интересная вещь. -Мы закончили -Возвращайтесь в лагерь