О памятниках

Вандер. Все в Зауне от мала до велика знают это имя. Такое тёплое, мягкое. И металл на его памятнике такой же тёплый и мягкий. У подножья выцарапаны надписи, имена, замысловатые узорчики. Казалось, весь Нижний город успел оставить на плитах свой след: разноцветные мелки переплетались зигзагами с царапками ножей и тонкими, более плавными полосами неоновых маркеров. А старина Вандер и не злится, не сгоняет «художников», наоборот, внимательно и увлеченно смотрит, как на серой гладкой поверхности возникают разномастные завитки. Если взглянуть ему в лицо, кажется, что тот улыбается. Так светло и ясно, как закатное солнце, которое можно созерцать на крыше какого-нибудь хлипкого домишки с Линий. Памятнику Вандера не нужно освещение. Душа человека, которому сей монумент посвящён, сама заливает все вокруг ярким приятным заревом. Сядешь на край и уже не захочешь уходить. Здесь можно перенестись в тот тихий и мирный Вандеровский Заун, вечно полусонный и немножко туманный по утрам. Тогда освещения на улицах было меньше в разы. А много и не нужно было. Души таких сильных людей, как их тогдашний лидер, освещали мрачные дороги и переулки не хуже вырвиглазных светодиодных светильников. Ещё от них не болели глаза. Но с недавних пор памятник все-таки стал освещаться. Спереди. Мрачному силуэту, ступившему на резной постамент напротив, было глубоко плевать. Обжигающе острая вспышка янтарного пламени бликами скользила по широким плечам, обводила контур крупного, чуть грубовато сложенного лица и кудрей-железок. Вандер, впрочем, и не возражал. Его «старый друг» всегда был таким резким, хладнокровным, закрытым. По крайней мере, таким его запомнил Заун. Заун не знал того человека, который стал отцом Джинкс, того, кто был надёжным другом и братом Вандера. Они знали иного Силко, а ещё знали, что у него страшный сверкающий глаз. Когда Вай сидит у подножия памятника Вандеру и смотрит вперёд, взглядом встречаясь с языками пламени, струящимися из левого глаза угловатой тощей статуи, она чувствует себя в безопасности — позади неё не только сам «Великий Вождь» Нижнего города, но и те, кто оставил свой отпечаток там, на железках: Экко, Клэггор, Майло, она сама и ещё много-много других заунских детишек, подростков и взрослых, любивших тот Нижний город, любивших Вандера. Не все они живы, но Вай знает, они здесь, вместе с ней, и Вандер тоже тут. Все они стоят позади, прямо за спиной, и смотрят то на неё, то на статую в метрах десяти. Среди переливчатых бликов, тихого постукивания шестеренок, бульканья откуда-то из-под пьедестала, под многочисленными складками металлического плаща, надетого на узкие плечи, в безопасности чувствует себя лишь она. Джинкс. Ей этот почти трехметровый силуэт из стали и загадочно мерцающих трубок кажется таким родным, знакомым. Когда садишься рядом, около идеально сверкающих стальных туфель, на плечи, свесив ноги вниз, или же вообще виснешь на согнутой в локте ледяной руке, любуясь неугасающим огнём в серой глазнице, на душе становится так приятно и спокойно. Пламя совсем не обжигает и не слепит глаз, не слепит ей — она привыкла к этому взгляду. Он свой, он родной, он поймёт и утешит. Этот взгляд любящий, пусть только для нее одной. А ни для кого больше он и не хотел быть таким. Не нужно. Голоса же, наоборот, боятся этого убийственного света, оттого и обходят стороной памятник Силко. Вай замечала Джинкс напротив себя там, в метрах десяти, около его силуэта не раз. Джинкс видела Вай на другой стороне также часто. Они не посмеют подойти друг к другу ни на шаг — Вай ощущает странный холодок, пробегающий по спине, когда этот противный глаз из раскалённого металла выжигает все и вся изнутри, врезавшись в неё, будто алый от жара прут с клеймом. Совсем как в тюрьме. Джинкс страшно подходить к исписанному красками и отметинами пьедесталу — надписи, лишь только завидев её, тут же начинают хаотично скакать, шуршать, верещать, кричать и смеяться, сливаясь из чёрточек в линии, из линий в формы, принимая обличия самых страшных чудовищ. Голодных чудовищ с их резкими и пугающими голосами. Так две девчушки и сидят в ногах у памятников, сверля друг друга пытливыми взглядами. Памятники тоже глядят друг на друга, но не совсем так, как того захотел неизвестный мастер. Вандер осматривает статую приятеля не грозно, не с задуманной творцом уверенностью, без слепой отваги в глазах. Силко не разъедает мужчину перед собой желчным надменным взглядом. Они… нет, не памятники, два друга, два брата, смотрят с пониманием. Они осознали все то, что не доходило до них ранее. Их девочки тоже осознают, но позже — сейчас ещё не время.