Вопрос доверия

      Джинкс снова сидит у него на коленях (хоть и не маленькая уже давно), прислоняется к плечу виском и клюет тонким носом куда-то в район ключиц, придавливая Силко к креслу, не давая возможности сделать даже малейший вдох без ее ведома, выдоха, прикосновения.       Она живая, горячая, требовательная — с возрастом становится все сложнее предугадать, как много Джинкс захочет внимания на этот раз: пару минут, часов, дней — к черту, Силко был готов отдать ей все время этого мира, даже если Заун превратится в пепелище, пока он будет находиться с ней долго, в до неприличия тесном контакте, под косые взгляды и дурные разговоры.       Силко подпускает ее так близко, как никого до нее — даже не так, как Вандера в лучшие годы их дружбы, — он был готов запустить ее наркотиком себе под кожу, если бы ей этого захотелось. Забавно, и в некотором смысле дико, иногда размышляет Силко: раньше он спал с ножом — тем самым, который он вонзил своему некогда другу меж ребер, — под подушкой, прячась от малейших теней на стенах и призраков прошлого, а сейчас позволяет этому хаосу в человеческом обличье творить с ним все, что вздумается — для Джинкс не существует никаких рамок, никаких границ.       Она играючи перехватывает его взгляд, когда Силко делает затяжку и выдыхает дым практически ей в лицо — Джинкс не морщится, не щурится, только с интересом разглядывает зажатую между тонкими длинными пальцами сигару, точно видит впервые. Затяжка внезапно выходит слишком глубокой — Силко заходится кашлем, а в больших синих глазах плещется плохо скрываемое безумие.       Джинкс любезно перехватывает сигару из мужских рук, оставляет ее в разукрашенной ею же пепельнице, а после плавно укладывает ладони на плечи Силко — он не оказывает сопротивления, послушно прижимаясь спиной к спинке кресла. Силко прекрасно знает этот взгляд, эти доверительные движения, которые давно научился различать среди прочих ее беглых действий. Она что-то задумала, но спросить об этом прямо у него не выходит — его отвлекает одна из длинных синих кос, оказывающихся перекинутой через его шею.       Его Джинкс прикладывает к сухим губам Силко указательный палец, призывая к молчанию — судя по всему, она заметила на его лице чувство, похожее на смятение. Он понимает: это вопрос доверия, и позволяет косе ядовитой змеей обернуться вокруг его шеи, пока не начнет сдавливать горло.       Силко прекрасно знает, каково это — умирать, но волосы Джинкс, завязанные удавкой, перекрывающие дыхание, вовсе не руки Вандера, топящие его в речной воде, полной химикатов. Должно быть, это так глупо — слепо доверять кому-то, кроме себя, после всего, через что он прошел. Но Силко позволяет себе подобную глупость, и жадно хватает ртом воздух, чувствуя тяжесть Джинкс на своих коленях и ее горячее дыхание на коже.       Она наблюдает со всей внимательностью за любыми изменениями на его лице, затягивая косу, будто петлю: ее губы в каких-то жалких миллиметрах от его губ ловят остатки дыхания; свободная ладонь держит за подбородок, чтобы было удобнее осуществлять задуманное; ее потряхивает от ненормального, алогичного возбуждения — власть над другим человеком, над тем, что ты так легко можешь оборвать чью-то жизнь, просто затянув туже, ее опьяняет, — Джинкс жмется внутренней стороной бедер к едва расставленным ногам Силко, чтобы он почувствовал то, как он действует на нее и то, что позволяет с собой делать, и обнаруживает похожую реакцию в виде натянутой ткани штанов.       Чернота в янтарном глазу Силко подрагивает; он издает тихий хрип — его ладони так и не приподнялись с ручек кресла, чтобы остановить ее, — и Джинкс ослабляет хватку: плотная синяя коса безвольно повисает на его шее.       Силко потребовалась минута, чтобы восстановить сбившееся дыхание, попутно отвечая на требовательные девичьи губы, прижатые к его собственным; еще половина на то, чтобы поправить выбившуюся прядь поседевших волос       и целая вечность на то, чтобы заново научиться доверять.