tequila sunrise

       — Я не согласна.       Это первое, что я говорю за вечер, обращаясь лично к тебе. Как бы я ни пыталась игнорировать тебя (и своё безумное желание коснуться, обнять, вдохнуть и раствориться), виски с колой делит мои попытки на ноль.        — Аргументируй, — ты смотришь прямо на меня, так обезоруживающе. Набираю побольше воздуха (ты всё-таки бросаешь на мою поднявшуюся грудь мимолётный взгляд, так что я чуть не давлюсь собственным дыханием) и собираюсь разразиться тирадой аргументов и фактов, но сидящая рядом Д. протягивает:        — О-о-о! Тут ща будет мясо!        — А вот и не подерётесь, — вворачивает Т. и подмигивает мне. Кто-то из нас — я или она — перебрал. Либо её язык так заплетается, либо у меня что-то с ушами, потому что вместо «подерётесь» я слышу «поебётесь».        — Пошли покурим, — бросаешь ты, вставая с места. Не хочу никуда с тобой идти. Очень хочу.        — Началось, — безучастно констатирует Д., машет в нашу сторону рукой и очень вовремя подпевает играющей в колонке песне: — «Сядь, сядь мне на лицо!»       Набрасываю куртку, влезаю в туфли; ты открываешь передо мной дверь и пропускаешь вперёд, и я иду через холл, потом — по узкому коридору, чувствую себя голой под твоим взглядом. Ударяюсь плечом в тяжёлые двери. Мороз отрезвляет, а твоё присутствие — пьянит пуще прежнего.        — Нельзя так с людьми, — возвращаюсь к теме нашего так и не начавшегося спора, а ощущаю себя так, будто кидаю предъявы лично тебе и совсем по другому поводу. Речь выходит сбивчивой и длинной, ты перебиваешь и с издёвкой напоминаешь, как я сама поступала вразрез тому, что пытаюсь сейчас доказать. А я… заново влюбляюсь в то, как ты держишь зрительный контакт. — …Ведь предполагается, что мы все здесь очень хорошо разбираемся в людях, — делаю паузу и закуриваю вторую (а ты — третью).        — Предполагается, но мы все ошибаемся, — ты пожимаешь плечами и бесишь. Я выкидываю свежеподкуренную сигарету и под шипение окурка в снегу разворачиваюсь, наступаю в сугроб — туфли промокают моментально — и ухожу обратно в дом.       Безуспешно толкаю дверь, пока ты не открываешь её.       Ты раздражаешь.        — От себя, — зачем-то поясняешь ты, будто я и так не поняла. Протискиваюсь внутрь; в висках стучит, хочется верить, что от опьянения, но я знаю, что дело не в алкоголе. — Ты чего? — Вопрос в спину — как выстрел. — Не понравилось что-то, что я сказал?       Игнорирую. Чертыхаюсь, когда нога выскальзывает из мокрой туфли. Разуваюсь, поднимаю туфли — чёрт, это были мои любимые! — и тут же роняю, когда твоя рука сжимает моё плечо.        — Не трогай меня, — шиплю сквозь зубы, разворачиваюсь и тут же таю, как снег на моих каблуках. Ты послушно убираешь ладонь, а мне хочется взять обратно последние слова.        — Раз ты этого хочешь…       Нет. Нет, чёрт возьми, я хочу не этого.       И тебе прекрасно известно, чего я хочу. Ты смотришь на мои губы, а я ни за что не преодолею расстояние между нами, не теперь, когда каждый миллиметр кажется тысячей километров.       Как ты близко… как же ты далеко.       Я делаю полшага навстречу. От этого ты не становишься ближе, но откликаешься на безмолвную просьбу.       И целуешь. Господи, как ты целуешь. Я чувствую на своих губах твою улыбку. Ты чёрттебяпобери знал, что всё получится именно так.       Я смогу признать, что тоже это знала, если перестану врать себе. Твои поцелуи — грех в чистом виде. Но в моей жизни никогда не было ничего более настоящего, чем отвечать на них.       Запах твоего парфюма и кожи сводит с ума; ты сминаешь в ладони мои волосы, и на тщательно уложенных кудрях еле слышно скрипит лак. Желание и алкоголь притупляют мысли. Нет ничего важнее, чем стонать в твой рот, вжиматься в тебя, цепляться за твои плечи. Ты подталкиваешь меня к стене, и я смачно в неё врезаюсь — последний воздух выходит из лёгких. Всё это ненормально… Всё это так правильно.       Когда ты успел задрать моё платье — без понятия. Пальцы обводят резинку чулка, ты усмехаешься мне в губы, знаю, о чём думаешь, и да, ты прав: для тебя. Это платье, чулки, укладка и макияж в стиле «выеби-меня-глаза». И так ли это важно, когда ты гладишь меня через ткань белья, сдвигаешь трусики в сторону, касаешься… Я разрываю поцелуй и запрокидываю голову, ударяюсь в стену затылком.       Ты смеёшься. Тихо, хрипло, знакомо до одури. Весь алкоголь на свете не сделает меня такой — слабой, жаждущей, молящей, — как дразнящие, ленивые движения твоих пальцев.        — Тише, блядь, — бормочешь ты, зажимаешь ладонью мой рот. Торопливо киваю, лишь бы не останавливался, мне всё равно, даже если нас сейчас застукают. Я трусь о твою ладонь, насаживаюсь на пальцы, а ты смотришь мне в глаза так внимательно, будто видишь что-то чертовски важное. Не могу не то что отвести взгляд или зажмуриться — даже моргнуть. Твоя рубашка мнётся под моими пальцами, и ладонь на губах кажется обжигающе горячей от моего дыхания.       Приподнимаюсь на носочки, когда движения руки становятся невыносимыми, принося одновременно наслаждение и боль. Напряжение накапливается и отпускает, оставляя меня опустошённой и измотанной. Ты убираешь ладонь от моего лица, усмехаешься.       Я не успеваю остановить свою руку, стирающую с твоих губ следы моей помады. Ты целуешь кончики пальцев. Что-то между нами разрушается, будто прошедшие недели были всего лишь дурным сном.       Нельзя так думать.        — Нам пора, — вдруг напоминаешь ты, и я понимаю, что так и зависла с пальцами на твоих губах. — Я знаю, где ты сегодня будешь спать.        — Где я сегодня не буду спать.       Ты серьёзно киваешь и подталкиваешь меня в сторону холла. Ноги немного дрожат, и дойдя до зеркала, я поправляю помаду — надо же, стёрлась не вся. Платье чуть смято, волосы… в принципе, ничего не изменилось. Вот только глаза такие бешеные, будто кто-то меня сейчас трахнул пальцами в коридоре, ой.        — Ой, — повторяешь за мной, когда я делюсь этой офигенно остроумной мыслью.        — Что-то вы долго, — Д. выглядит так, будто она только что творила всякую дичь, а не я. К счастью, никто не обращает внимания ни на её комментарий, ни на то, что я стёрла с твоих губ не всю помаду.       Я снова пью. Громко смеюсь над глупыми шутками и закидываю босые ноги на соседний пустой стул. Пою во весь голос, рискуя связками. Не танцую. А потом пью ещё и всё-таки танцую. Народ постепенно рассасывается — мы с тобой всегда были одними из самых стойких. Ещё несколько раз мы уходим курить вместе; когда кто-то увязывается с нами, ты пропускаешь их вперёд и беззастенчиво лапаешь мою задницу, когда никто не видит. Пью ещё и не пьянею, потому что опьянеть сильнее просто невозможно.       Ты утверждаешь обратное и пользуешься этим якобы предлогом, чтобы благородно вызваться проводить меня в комнату. Вот только не в ту, где лежат мои вещи. Но это уже мелочи.       Нет, я всё-таки абсолютно пьяна. Понимаю это только тогда, когда ты находишь молнию на моём платье и стягиваешь его с плеч. Когда мои негнущиеся пальцы дёргают пуговицы твоей рубашки. Ты обнимаешь; от жара твоей кожи плавятся мозги. Нет, это не алкоголь, это всё ты. Всегда ты. люблютебя, недолжнатакдумать       Затянутые в капрон ноги соскальзывают с твоих бёдер, когда я пытаюсь обнять тебя всеми конечностями сразу. Куда делась остальная одежда, я так и не поняла. Но боже, нет ничего естественнее, чем быть перед тобой обнажённой.       Ты переворачиваешь меня на живот, убираешь мои волосы и целуешь плечи. И от этих невесомых поцелуев затапливает нежностью — так сильно, что рвётся сердце. Нахуй сердце в таком случае. Я не думаю, стараюсь не думать, и ты помогаешь забыть обо всём, когда входишь в меня так резко и глубоко.       Хотела бы сказать, что забыла, как это совершенно, но такое не забывается. Ты двигаешься неспешно, сжимаешь моё горло, и я не сдерживаюсь: утром все будут всё знать наверняка. Все, даже те, кто не догадывался. Мне всё равно. Ты во мне, твоё рваное дыхание сбивается так же, как моё сердцебиение.       Всё. Всё смешивается в безграничный хаос: твои движения, мои стоны, прохладные простыни. Мне слишком хорошо, чтобы думать о последствиях. Хочу сохранить в памяти каждое мгновение и каждый твой вдох. Хочу ощущать тебя вот так, ещё ярче, до вспышек перед глазами. Хочу больше — хочу от тебя всегонасвете.       Размеренный ритм сменяется рваным и сбитым. Теряюсь и путаюсь в ощущениях, отдаюсь тебе так, будто другой возможности не будет, и даже мысль о том, что её правда может не быть, не отрезвляет.       Когда ты кончаешь, я чувствую себя неуместно счастливой.       Твои губы мазком скользят по моим, руки прижимают к себе слишком близко и жарко, и я засыпаю под твоё «спокойной ночи» прежде, чем успеваю ответить.

* * *

      Солнечный зайчик от часов на твоём запястье дёргается в сторону, исчезает и снова появляется, когда ты прижимаешь меня ещё ближе.       Я притворяюсь спящей и позволяю тебе меня разбудить.       Последние полчаса я думала о том, что только тебе удалось по-настоящему сделать это.       Так что, пожалуй, не так уж и важно, что будет потом.