shakespeare for lovers

Киёми облажался. Абсолютно облажался. Он никогда в жизни не проваливал ни одного предмета, но этот на самом деле станет для него смертельным. Сакуса взял его, потому что консультант посоветовал попробовать выйти за пределы его занятий по STEM, и конкретно этот показался ему интересным. Он знал, что будет трудно, но у Киёми никогда раньше не было проблем с учебой по-настоящему. Но семинар по английскому языку 331: «Шекспир в контексте» станет для него буквальной смертью. Он завалит этот предмет, а потом ему придется бросить учебу, и тогда он никогда не сможет устроиться на работу, а потом— — Ты не думал пойти в письменный центр? — спрашивает Мотоя, громко чавкая во время поедания рамена. — Или встретиться с одним из их репетиторов за пределами? — Нет, — немедленно отвечает Киёми, уставившись на свою лапшу. Ресторан, который Мотоя предложил для их ежемесячного совместного ужина, далеко не так хорош, как тот рекламировал, и он делает мысленную заметку никогда больше не позволять Мотое выбирать место. — Я справляюсь сам. Мотоя поднимает брови: — Ты явно не справляешься. Ты терпишь неудачу. Он звучит слишком весело, и Киёми поднимает глаза, чтобы сфокусировать на нем свой взгляд: — Я подошел к профессору, и он сказал, что я могу выполнить дополнительную зачетную работу. — Конечно, — говорит Мотоя, используя свои палочки для еды, чтобы подтолкнуть яйцо под лапшу, а затем позволить ему снова всплыть. — Но два дополнительных балла не помогут, если ты провалишь свое следующее эссе. — Черт, — Киёми забыл об их следующем эссе — в этом семестре их еще два, каждое из которых Сакуса не знает, как начать. Мотоя вздыхает, откладывает палочки для еды и смотрит на Киёми так, словно видит его насквозь. Сакуса неловко ерзает. — Просто сходи в письменный центр и назначь встречу с репетитором. Это действительно не так сложно, Киёми. — Ты не понимаешь, — бормочет Сакуса, хотя Мотоя определенно понимает, потому что его успеваемость всегда была немного хуже, чем у Киёми — недостаточно, чтобы беспокоиться, но достаточно, чтобы воспользоваться помощью репетитора по математике на втором курсе в Итачияме. — Я не могу просто… сделать это. — Ты можешь, — говорит Мотоя, закатывая глаза. — Или ты предпочел бы провалить предмет? Киёми стонет, потирая глаза тыльной стороной ладони: — Нет. — Тогда иди в письменный центр, — говорит ему Мотоя. Это приказ, насколько понял Сакуса. — Это не так страшно, как ты думаешь. Киёми хочет возразить, что на самом деле это конец света и все ужасно. Но он проглатывает слова и молчит. Он всегда был гордым человеком, тем, кто предпочел бы страдать молча, чем признать, что ему нужна помощь, и он всегда гордился своим умом. Он всегда считал себя умным и способным учеником, независимо от предмета. Он хорошо учился на уроках английского языка в Итачияме, и теперь, когда он учится в университете, он входит в первую десятку лучших студентов. Он очень умен. У него лучшие оценки по всем предметам курса астрономии — тем, которые действительно важны для его учебы, — и он немного стесняется своих 98% по биологии. Просто Шекспир — худший. Однако, несмотря на свою гордость, он обнаруживает, что стоит перед стеклянной дверью письменного центра, смотрит на нее и пытается набраться уверенности, чтобы войти внутрь. Это просто дверь, дверь в писательский центр для людей, которым нужна помощь в написании. Что, к его большому разочарованию, точно описывает ситуацию Киёми прямо сейчас. Он натягивает рукава куртки на ладонь и открывает дверь, делая глубокий вдох. Затем, выдохнув, он переступает порог. Это не унизительно, говорит он себе. Почти все в какой-то момент оказываются здесь. Почти все. — Могу я вам помочь? Киёми смотрит на ближайший стол, где сидит Ацуму Мия и читает книгу, которая выглядит зачитанной и закомментированной до смерти. Ацуму Мия, связующий волейбольной команды Киёми и человек, который, скорее всего, будет смеяться над ним абсолютно за что угодно, сидит в письменном центре во время, возможно, самого неловкого момента в его университетской карьере до сих пор, возможно, в его жизни. Он вот-вот развернется и уйдет. Он пойдет на тренировку на следующий день и притворится, что сегодня пришел злой, глупый близнец. Нет, он не видел Мию в выходные, определенно нет. Но потом Мия ухмыляется ему, и Киёми понимает, что теперь из этого ничего не выйдет. — Не ожидал тебя здесь увидеть, — говорит он, медленно растягивая слова, отчего Киёми хочется съежиться и умереть. — Что я могу для тебя сделать? — Ты здесь работаешь? — спрашивает Сакуса, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал ровно. Он чувствует, как горит его лицо под надетой маской, и ему интересно, может ли Мия сказать, насколько крепко сжаты его кулаки по бокам или насколько напряжены мышцы на его руках. Он задается вопросом, насколько плохими будут насмешки со стороны его товарищей по команде на их следующей тренировке. Мия смеется: — Не нужно так удивляться, Оми. — Не называй меня так. — Как хочешь, — Мия загибает угол страницы книги, которую он читал, и Киёми старается не морщиться. Он видит сгибы и разорванные части страницы, и его пальцы чешутся разгладить их. — Что тебе нужно? — Мне нужна… — Сакуса едва может выдавить из себя эти слова. — Помощь. С эссе. — Ладно, — говорит Мия, по-видимому, не замечая пяти стадий горя, которые Киёми переживает во время этого разговора. Или, может быть, он действительно замечает, думает Сакуса, и он просто пытается как можно дольше растянуть скорбь по гордости парня. — Тогда садись. О чем эссе? Киёми выдыхает, долго и тяжело, пытаясь избавиться от всего накопившегося напряжения в мышцах. Это прекрасно. Множество людей каждый день просят о помощи — и, конечно, он не один из них, но люди это делают. Он может узнать по крайней мере трех других студентов в центре, все они разбросаны вокруг разных столов, склонившись над книгами и ноутбуками. — Шекспир, — говорит Киёми, садясь напротив Мии. — Мой любимый, — Ацуму улыбается ему, и Сакусу это бесит. Как будто Мия видит его насквозь, как будто он знает, что Киёми проваливает занятия и что его жизнь впоследствии развалится, как только будут выставлены их окончательные оценки. — Какова тема эссе? — Хотел бы я знать, — бормочет Киёми себе под нос. Мия слегка хихикает, и Сакуса игнорирует его. Громче он говорит: — Анализ трагических элементов в «Двенадцатой ночи». Мия наклоняется вперед, кладет локти на стол и подпирает подбородок ладонью: — Звучит интересно. Что у тебя есть на данный момент? — Почти ничего, — признается Киёми. — Ну, ты уже определился с темой, — говорит Мия. — Начало положено. Я думаю, это всегда самая трудная часть. Киёми стискивает зубы, стараясь не обращать внимания на снисходительный тон голоса Мии, пытаясь подавить бурление смущения в животе. Сакуса, положив свой рюкзак на стул рядом с собой, роется в нем, чтобы достать свой ноутбук. Он открывает документ, над которым работал вчера поздно вечером, надеясь, что сейчас в нем больше смысла, чем в два ночи. Раньше у него был тщательно регламентированный график сна и еще более конкретный график домашних заданий, но все это развалилось на первом курсе университета. Все время нужно так много делать — между занятиями, домашним заданием, тренировкой по волейболу и снова домашним заданием у Киёми нет ни одной свободной минуты, чтобы выспаться по-настоящему, спокойно. — Дай мне прочитать, что у тебя уже есть, — говорит Мия. — Могу я вместо этого прочитать это вслух? — спрашивает Киёми. Он знает точное количество микробов, которые могут жить на сенсорной панели, и он не хочет, чтобы грязные пальцы Мии увеличивали это число. Он видел, как Ацуму моет руки после тренировки по волейболу, и это определенно не соответствует стандартам Сакусы. Мия пожимает плечами: — Если это заставит тебя чувствовать себя лучше. Это действительно заставляет его чувствовать себя лучше, поэтому самым невыразительным голосом, на который он способен, он читает то, что написал до сих пор. Это примерно половина абзаца с тремя цитатами внизу документа, которые он выписал, прежде чем у него закружилась голова от английских слов, определений которых он не знает. Когда он заканчивает, Мия откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и изучает Киёми. У него такое же напряженное выражение лица, какое бывает, когда он отдает мяч, как будто он разбирает на части все, чем является Сакуса, а затем придумывает лучший способ справиться с этим. — Начало положено, — наконец говорит он. Киёми закрывает глаза. Может быть, это будет менее неловко, когда Ацуму Мия, из всех людей, скажет ему, что его эссе плохое. — Это действительно так ужасно? — Это не ужасно! — быстро говорит Мия. Слишком быстро, думает Киеми, открывая глаза и скептически глядя на него. — Я не вру, Оми. Просто нужна небольшая доработка. И, может быть, парочка тезисов. Это может помочь. — Ты ужасный репетитор, — говорит Киёми. Этот разговор стремительно выходит из-под его контроля, и он не знает, как взять свои слова обратно. Все, что он может сделать в разговоре с Мией, — это едкие комментарии о волейболе и насмешки над его волосами. Мия смеется над этим. Он знает, что Киёми просто хватается за соломинку, ища какую-то власть. Он наклоняется к своей сумке, достает блокнот и ручку. — Давай начнем с тезисов, хорошо? Тогда мы сможем приступить к наброскам. Киёми кивает, хотя бы потому, что ему действительно нужно закончить это эссе, и как бы он не хотел этого признавать, Мия — его лучший шанс получить хорошую оценку. Ему не нужно знать никаких подробностей, кроме того, что Сакусе нужна помощь в этом эссе. Это всего один раз. И только из-за того, что это Шекспир, и Киёми никогда больше не будет ходить на занятия по Шекспиру, потому что это, вероятно, худшее, что с ним когда-либо случалось. Но работа над эссе с Мией оказывается не такой уж страшной. Это лучшее слово, которое Киёми может придумать, чтобы описать, сидя с ним в письменном центре, слушая, как Мия рассказывает о лучших способах форматирования эссе. Это терпимо, и, вероятно, получится получить лучшую оценку, которую Киёми вообще сможет заработать в этом классе за весь семестр. Сакуса умрет раньше, чем признает, но Мия действительно хорош в этом. Он хорошо разбирается в Шекспире, и это ужасно для восприятия Киёми. Потому что для Сакусы Мия — связующий волейбольной команды и ничего больше. Он уверенный, гладко говорящий, враждебный, ублюдочный сеттер волейбольной команды. Киёми терпит его только потому, что он хороший игрок, потому что он делает команду лучше. Он заставляет их играть более уверенно, он заставляет их работать усерднее, он делает каждого игрока сильнее. Он делает Киёми сильнее. И, по-видимому, он делает Шекспира понятным. Это заставляет Киёми иррационально злиться. Несправедливо, что Мия одновременно и волейболист, с которым мечтает играть каждый нападающий, и репетитор, который на самом деле заставляет людей чувствовать себя умными в своих худших предметах. Несправедливо, что Мия одновременно является одним из лучших сеттеров, с которыми Сакуса когда-либо играл, и он внезапно стал одним из самых умных людей, которых он знает. Несправедливо, что Мия — самый бесящий человек, которого Киёми когда-либо встречал, и что он внезапно стал предметом всех мыслей Сакусы в ту ночь. Первая тренировка по волейболу после встречи с Мией в письменном центре привела к тому, что Киёми вышел из-под контроля. Или, точнее, игра Киёми вышла из-под контроля. Он заходит в раздевалку, опустив голову и уставившись на кафельный пол под своими ботинками. У своего шкафчика он слышит, как Ацуму входит в комнату с громким смехом, который слышно всегда, если рядом находятся другие товарищи по команде. Киёми думает о письменном центре, как Ацуму признает, что Сакуса не идеален во всем, и волна смущения захлестывает его грудь. Он прижимается лбом к дверце шкафчика, зажмурив глаза. Он готов к поддразниванию Мии: идеальному Оми нужна была помощь с эссе в эти выходные, разве это не смешно? Уверенный в себе Сакуса, лучший в своем классе, в конце концов, не так уж умен, ты слышал? Но Мия входит в раздевалку, смеясь над чем-то, но не над Сакусой, и он переодевается, не сказав ничего унизительного. Киёми присматривает за ним на протяжении всего процесса, и Мия ничего не говорит. Он приветствует Сакусу одной из тех улыбок, которые говорят: «Я знаю то, чего не знаешь ты», а затем команда без происшествий направляется в спортзал. Киёми находится на пределе на протяжении всей тренировки — он в ужасной форме, и знает это. Его подачи не такие сильные, как обычно, и он не раз промахивается, когда слишком задумывается о том, как Мия смотрит на него. Прямо сейчас Ацуму имеет над ним власть, которая причиняет боль, ужасает и заставляет Киёми чувствовать себя уязвимым, как он не чувствовал уже давно. Мия, однако, совсем не смеется над ним, и Сакуса не знает, что с этим делать, особенно учитывая все поддразнивания, которые он получает, когда пропускает один из мячей Ацуму. — Даже ребенок мог бы ударить, — говорит Мия, поднимая брови на Киёми. — Я почти подумал, что ты лучше, будучи одним из лучших асов в стране и все такое. — Наводка была ужасной, — мягко говорит Сакуса, хотя знает, что это не так. Мяч был идеальный, как раз такой, какой нравится Киёми. Именно Сакуса был тем, кто совершенно неверно оценил расстояние между его рукой и мячом, его пальцы едва хватались за него, пока тот не достигнул другой стороны сетки. — Твоя вина, Мия. Мия фыркает: — Чушь. Он продолжает подкалывать Киёми по поводу пропущенного мяча на протяжении всей практики, но ни разу не упоминает Шекспира. Он ни разу не упоминает о том, что оценки Сакусы разваливаются на части, и он далеко не так умен, как все раньше думали. Это головоломка наихудших масштабов, думает Киёми, поэтому он абсолютно не может вернуться в письменный центр за дополнительной помощью в своем следующем эссе. Он абсолютно не может этого сделать. Но две недели спустя он все равно обнаруживает, что снова стоит перед этой дурацкой стеклянной дверью. Он все равно обнаруживает, что входит в здание. Ему кажется, что он наблюдает за собой извне своего тела — просто зритель, наблюдающий, как он садится в кресло напротив Ацуму Мии, достает свой ноутбук, зачитывает два абзаца, которые ему удалось написать о «Буре», и составляет план в скомканном блокноте Ацуму на спирали. Он наблюдает со стороны, как Ацуму вырисовывает те части пьесы, которые на самом деле интересны — которых очень мало, — и он слушает, ему действительно становится интересно. Ацуму Мия обладает этой разочаровывающей серьезностью личности, втягивающей все и всех вокруг себя в свою орбиту. Он тянет Киёми, пока тот не начинает слушать, пока всё, что говорит Ацуму, на самом деле не обретает смысл. У него есть такой способ заставить мир казаться ярче, чем он есть на самом деле — он из тех видов огня, которые заставляют Сакусу хотеть сунуть руку в пламя, просто чтобы почувствовать ожог. Киёми думает, что, возможно, он узнал бы все тайны Вселенной, если бы их орбиты соприкоснулись. Это расстраивает и возбуждает, и все остальные виды противоречий, которые ненавидит Сакуса. — Признай, — говорит Ацуму, наблюдая, как Киёми печатает самый поверхностный анализ пьесы, который когда-либо читал его профессор, — Шекспир — это весело. — Шекспир — это буквально худшее, что когда-либо случалось со мной, — ворчит Сакуса. — Я изучаю астрономию. Шекспир был ужасным выбором для лекций. Ацуму ухмыляется ему — той раздражающей улыбкой, которую можно увидеть каждый раз, когда он заставляет Киёми бить по мячу чуть сильнее, чем обычно. — Тогда почему ты его выбрал? — Я хотел разнообразить свое расписание, — говорит Киёми, немедленно пересказывая объяснение, которое он давал всем, с кем разговаривал с момента регистрации в классе, — и я прекрасно справлялся с этим в старших классах. — Я уверен, что у Итачиямы была отличная шекспировская программа, — говорит Ацуму. Сакуса не может сказать, сарказм это или нет: — Вообще-то, да. Наш учитель профессионально перевел несколько его работ, и он знал, о чем говорил. — Видишь, в этом твоя проблема, — говорит ему Ацуму. — Вы читали в переводе, а теперь встретились с английской версией. Это сложнее. Киёми свирепо смотрит: — Ты назвал мой английский плохим? — Нет, — говорит Ацуму, не обращая внимания на насмешку в словах Сакусы. — Я просто говорю, что читать на английском эпохи Возрождения сложнее, чем на нашем родном языке. Знаешь, большинство носителей английского борются с Шекспиром. Ты не… — Не говори «глупый», — огрызается Киёми. — Перестань пытаться утешить меня. Не работает. Ацуму пожимает плечами, его лицо тщательно нейтрально: — Все, чего захочешь, Оми. Давай просто закончим это эссе. Сакуса вздыхает, щурясь на свой экземпляр антологии Шекспира, которую они используют, пытаясь найти правильные цитаты для своего аргумента. У Мии на компьютере есть свой собственный PDF-файл, и он время от времени комментирует сцены, которые Киёми может посмотреть. Каждая сцена, которую он упоминает, почему-то кажется идеальной, и Сакуса ненавидит их. Он ненавидит Шекспира и ненавидит Ацуму. Тем не менее, между их первой тренировкой по волейболу и его эссе о Шекспире Мия каким-то образом стал Ацуму. Связующий, которого Киёми всегда уважал, стал тем, кого Сакуса уважает и в умственном плане. Он не знает, почему всегда предполагал, что Ацуму не был образованным, всегда полагая, что тот поступил в университет на спортивную стипендию, и никогда не понимал, что он заслуживает того, чтобы быть там так же, как Киёми. Теперь он знает — Ацуму понимает вещи, с которыми не справляется Сакуса, и это заставляет своего рода стыд адски гореть в его груди. Ему никогда раньше не требовалась помощь в учебе, ему никогда не нужно было просить об этом. Но вот он здесь, слушает разглагольствования Ацуму о «Буре», как будто Киёми хоть что-то понимает. После двух часов занятий Мия зевает, и Сакуса пристально смотрит на него: — Ты не устанешь, пока мы не закончим эссе. Ацуму очень демонстративно смотрит на часы. Он не утруждает себя тем, чтобы прикрыть рот, когда снова зевает: — Моя смена закончилась. Мне нужно кое-что сделать. — Черт, — бормочет Киёми. Несмотря на то, где они находятся, и его собственный страх перед приходом, он почти забыл, что Мия здесь только потому, что это его работа. Он помогает Сакусе не по доброй воле, ему за это платят. — Ладно. Увидимся на тренировке в понедельник. — Конечно, — говорит Ацуму. Он вырывает страницу из блокнота, над которой они работали, и передает ее Киёми. — Возможно, тебе поможет, если ты оставишь это себе. Хороших выходных, Оми. Сакуса смотрит на бумагу, на беспорядочные, но читаемые каракули Ацуму, на цитаты, которые он выписал, которые на самом деле полезны. Только когда Мия взял свою сумку и вышел из письменного центра, он заметил еще кое-что. Ацуму оставил свой номер телефона аккуратными маленькими цифрами вверху страницы: если захочешь поговорить. Киёми сжимает бумагу в кулаке, засовывает ее в сумку и собирает свои вещи. Он абсолютно не собирается звонить Атсуму, не собирается общаться с ним не во время их занятий. Ему не нужна никакая дополнительная помощь — больше, чем он уже получил в любом случае, — и ему особенно не нужен Ацуму. Ему не нужен кто-то, кто будет свысока разговаривать с ним по телефону и объяснять все одним предложением. Мия и его снисходительная улыбка, от которой у Сакусы горит в груди, могут отвалить. Смущение снова переворачивается у него в животе с ожогом, от которого он не мог избавиться с тех пор, как узнал, что Ацуму на самом деле хорош в Шекспире и английском, во всем, с чем не справляется Киёми. Черт, это заставляет его чувствовать себя таким глупым, и Сакуса это ненавидит. Однако, когда он сидит в своей комнате в общежитии позже той ночью, он смотрит на номер телефона, написанный на бумаге, и снова и снова говорит себе, что не собирается звонить. Но каждый раз, когда он думает об этом, он становится немного ближе к тому, чтобы все-таки сделать это. Ацуму, несмотря на ворчание Киёми, на самом деле не снисходителен. Он просто умен, и он это знает. Точно так же, как Ацуму уверен в своих волейбольных навыках, и, Сакуса должен признать, заслуженно. Дело не в том, что Мия снисходителен, просто Киёми так сильно хочет обвинить кого-то другого в своей собственной неуверенности. Впрочем, он не может винить Ацуму. В конце концов, это Ацуму спасает его оценку по английскому. Но иногда Сакуса может думать только о нем. Протяжный голос, странная улыбка, мозоли на ладонях. Ацуму — это своего рода одержимость, которую Киёми когда-либо испытывал только к звездам, но действительно ли эти двое настолько разные? Сакуса не уверен, когда он начал заниматься самоанализом, но ненавидит это. Он сдает эссе в понедельник, почти в два часа дня, как раз перед открытием спортивного зала. Он еле уложился в срок, но, по крайней мере, все закончилось. Когда он добирается до спортзала, Ацуму уже там. Он один — большинство их товарищей по команде предпочитают тренироваться позже — и выполняет подачу за подачей. Больше похоже на то, что бросает мяч с как можно большим гневом, чем пытается переправить его на другую сторону. Одна из его подач попадает в сетку, и он громко ругается, проклятие эхом разносится по пустому спортзалу. — Ты пытаешься уничтожить мяч? — спрашивает Киёми, подходя к Ацуму. — Знаешь, можно подавать, не совершая убийства. Ацуму закатывает глаза. Он хватает еще один мяч из сетки и подбрасывает его вверх. На этот раз, однако, он даже не пытается ударить по мячу — мяч просто падает на землю, сердито и одиноко отскакивает, глухой звук преломляется по комнате в поисках ответа. Сакуса собирается спросить, что, черт возьми, это было, когда Ацуму поворачивается к нему. Гнев на его лице исчез; теперь только своего рода сдержанный нейтралитет. — Ты не позвонил. Они долго смотрят друг на друга, слова висят между ними на веревочке, которая раскачивается взад и вперед, взад и вперед, так и не достигнув своей цели. Киёми пожимает плечами и отворачивается. — Мне не нужно было этого делать. Я закончил эссе без твоей помощи. — Я дал свой номер не поэтому, — тихо говорит Ацуму. — Тогда почему? — Мия игнорирует его и хватает другой мяч. На этот раз он действительно попадает в цель, подача в прыжке, которую Киёми не уверен, что сможет принять. — Вот если бы ты только мог подавать так все время. Ацуму не клюет на приманку. Он просто снова подает, мяч вылетает за пределы поля. В его глазах разочарование, с которым Сакуса не знает, что делать, не знает, как понять. Затем: — Кто бы говорил. Если бы ты действительно мог подавать, тогда… — Я прекрасно могу подавать… — Докажи. — Заставь меня. Ацуму пристально смотрит на него, затем пихает мяч прямо в грудь Киёми. Тот берет его, слегка спотыкаясь при этом. Ацуму определенно сделал это с большей силой, чем ему было нужно. Сакуса уже не в первый раз отчаянно желает понимать, о чем думает Мия. Он никогда не был хорош в чтении людей, никогда не был хорош в понимании социальных сигналов так, как, кажется, умеют все остальные, но читать Ацуму еще хуже, чем других. Он — проблема астрофизики без видимого решения, и Киёми ненавидит это. Ненавидит, что он ничего не понимает из того, что делает Ацуму, ненавидит, что им все еще удается поддерживать такую химию на поле, ненавидит, что Ацуму произносит каждое слово так, как будто у каждого из них есть свой секрет, ненавидит, что с Ацуму так невозможно разговаривать без того, чтобы сердцебиение Киёми не сбивалось, а затем ускорялось. Киёми смотрит в сторону сетки, крутя мяч в руках. Он ударил его об пол, а затем подбросил вверх, ударяя по нему с силой и точностью, как и всегда. Он никогда не колеблется, и мяч всегда трудно принять. Сакуса поворачивается, чтобы ухмыльнуться. — Вот, — говорит он. — Я доказал. Ацуму снова закатывает глаза. В его голосе нет язвительности, когда он кидает: — Ты отстой. — Очевидно, — отвечает Киёми, — что нет. — Как хочешь, — бормочет Мия. Он хватает еще один мяч и подбрасывает его для подачи. Сакуса сопротивляется детскому желанию крикнуть: «пропустил» и заставить Ацуму облажаться. Мия всегда пробуждает в нем что-то, с чем Киёми не знает способа справиться — иногда это что-то детское и беспечное; иногда это что-то смелое и дерзкое; с этим всегда невозможно бороться и всегда что-то теряется и удерживается в серьезности саркастических комментариев Ацуму и кровоточащего сердца. Подача приземляется за пределами досягаемости, и Киёми понимает, что с ним что-то не так. Что-то, о чем Ацуму явно не хочет говорить, но у него чешется сказать. Что-то сворачивается в горле Сакусы, умоляя задать вопрос. — Почему ты дал мне свой номер? — спрашивает Киёми, наблюдая, как мяч катится прочь от площадки. Ацуму тоже смотрит, наблюдая, как он врезается в стену: — Думаю, я любил без меры и благоразумья. — Это Шекспир? — шипит Сакуса. — Отвали, Мия, ты знаешь, что я… — Это из «Отелло», — говорит Ацуму, обрывая его. — И действительно, это один из лучших монологов Шекспира, вы, вероятно, изучите его, когда будете проходить «Отелло» в своем классе, но… я подумал, что это уместно. Киёми чувствует, как у него сжимается сердце, чувствует, как его грудь снова наполняется этим смущением. — Почему? Из-за того, что я не понимаю, о чем, черт возьми, ты говоришь? — Нет, — огрызается Ацуму. — Потому что сама цитата подходит. — Как этим вообще можно ответить на вопрос? — спрашивает Киёми, вскидывая руки вверх. Он проходит мимо Ацуму, толкая его плечом. Ацуму не вздрагивает, просто смотрит на то место, где только что был Сакуса. — Я спросил, почему ты дал мне свой номер. Я не просил тебя смеяться над тем фактом, что я… Ацуму разворачивается, пытаясь схватить его за запястье, прежде чем он сможет поднять волейбольный мяч. Но в последнюю секунду он опускает руку, как будто только что вспомнил, что Киёми ненавидит, когда к нему прикасаются. Сакуса почти хочет, чтобы он протянул руку, хотя бы для того, чтобы было на что сердиться. Ацуму так чертовски раздражает, и Киёми хочет заткнуть ему рот. Он ведет себя глупо тактично, не прикасаясь к нему, особенно когда Сакуса понимает, что тот сам сейчас злой. — Ты не глупый, — рычит Ацуму. — Просто… Шекспир труден, и ты не глуп из-за этого. Я… я использовал эту гребаную цитату, чтобы сказать, что ты мне нравишься, и, вероятно, то, что ты мне нравишься, — это худшее решение, которое я когда-либо принимал в своей жизни. Киёми пристально смотрит на него. Моргает один раз. Дважды. Его сердце вырывается из груди и падает в центр расплавленной земли, где оно тает. — Что? — Я знаю, что ты слышал меня, Сакуса, — бормочет Ацуму. Он отворачивается. — Просто подай мяч, чтобы я мог снова посмеяться над тобой, и ты сможешь ненавидеть меня, и все вернется на круги своя. Киёми уже давно не был Сакусой, и это имя кажется почти чужим, исходящим из уст Ацуму. Он почти скучает по нелепому прозвищу. Он хочет видеть, как блестят глаза Мии, когда тот называет его так. Он никогда не ненавидел Ацуму, по-настоящему. — Не называй меня так, — говорит Киёми. — От тебя это звучит странно. Ацуму смотрит на него краем глаза, и Киёми встречается с ним взглядом, провоцируя его что-то сказать. Бросая ему вызов отодвинуть этот момент за пределы каждой осторожной линии, которую они установили между ними. — Оми, — Ацуму поворачивается к нему, кусая губу. Взгляд Сакусы следует за укусом, блеском его рта, непристойным взглядом в его глазах, как будто Ацуму хочет его съесть. — Киёми. — Ацуму, — шепчет Киёми. Затем, громче: — Зачем ты дал мне свой номер? И если ты еще раз процитируешь Шекспира, я уйду прямо сейчас. Мия ухмыляется, снова появляется видимость уверенности, и появляется та ухмылка, которую Киёми так ненавидит. Он хочет поцеловать ее. — Потому что ты смышленый и остроумный, у тебя действительно ужасный характер, и я хочу быть рядом все время, и я хочу пригласить тебя на свидание, на котором мы не будем разбирать Шекспира, — говорит Ацуму. — Где, может быть, мы сможем поговорить о чем-то, что тебе действительно нравится, и я могу обещать, что выслушаю. Мы можем поговорить об астрономии, если хочешь. Я нихрена о ней не знаю. — Наконец-то я мог бы быть самым умным, — говорит Киёми, и на его губах появляется улыбка. Ацуму едва заметно кивает ему, а затем снова отворачивается: — Теперь, когда мы установили, что ты мне нравишься, и это глупо, ты подаешь мяч или нет? Киёми наблюдает за ним мгновение, смотрит, как его дыхание становится немного слишком быстрым и немного слишком тяжелым. Он наблюдает, как Ацуму пристально смотрит на сеть, как будто она сделала что-то, что лично оскорбило его. Он наблюдает, как рука Ацуму дергается у него на боку, как будто он ищет мяч, чтобы бросить его Киёми, своему асу. — Нет, — наконец говорит он. — Ты ведешь меня на свидание, а потом мы вернемся, и я подам мяч, а ты не сможешь его принять. Ацуму, все еще не глядя на него, ухмыляется: — И во всем мире я не желал бы никого другого, кроме тебя. — Еще одна цитата Шекспира, и я расстаюсь с тобой. — Означает ли это, что мы встречаемся? — спрашивает Ацуму, наконец поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. Киёми замирает, в его руках крутится волейбольный мяч, смысл его собственных слов доходит до него. У Ацуму есть способ вытягивать из него признания, о которых он не знает, пока Мия уже не держит их в своих руках. До тех пор, пока Ацуму не увидит в нем лучшие и худшие стороны и не решит все равно любить его. Пока Ацуму не увидит его позор в Шекспире и его славу на поле, и все моменты между ними. Пока Киёми не влюбился в него, даже не заметив. — Если свидание пройдет хорошо, — осторожно говорит Сакуса, — я подумаю об этом. Ацуму смеется, его глаза загораются от ответа Киёми: — У меня есть идеальная цитата из Шекспира, но я приберегу ее на другой день. — Придурок, — бормочет Киёми. Затем он поднимает бровь на Ацуму, бросая мяч обратно в сеть. — Я помню, ты обещал, что теперь я могу говорить об астрономии. — Черт, — бормочет Ацуму. — У меня есть отличная цитата и для этого. Ты делаешь это нарочно, не так ли? Киёми просто улыбается.