'her name

Это приходит Люмин в голову совершенно случайно: жаркие поцелуи в основание шеи и поглаживающие бедра и очевидно раздразнивающие пальцы вообще-то обычно не провоцируют на раздумья, но после очередного требовательного выдоха его имени на ум приходит совершенно логичный вопрос. Имя в этих отношениях значит куда больше, чем обычно: не просто способ позвать или привлечь внимание, но искреннее доверие, почти материально вложенное в ладонь. Она звала его сотни раз: в пылу битвы, в моменты тоски или одиночества, в постели — что нередко вытекало из предыдущего пункта, в случаи исключительно крайней необходимости и участия в кулинарном конкурсе. Свое же имя Люмин слышала так редко, что могла бы пересчитать эти моменты по пальцам. Возможно, даже не по своим, а по тем, что сейчас находились внутри, заставляя и без того частое дыхание учащаться. Мучительное желание закрыть глаза, чтобы сосредоточиться на ощущениях, и желание наблюдать наконец сталкиваются, вытесняя из памяти все остальное, и последнее наконец побеждает: она — на коленях, спина прижата к холодной стене, в глаза бьет отблеск света искусственной луны, он — у ее ног, до сладостного медленно выцеловывая внутреннюю сторону бедра, скрытую разве что полой расстегнутой накидки, пальцы движутся размеренно, подчиняясь малейшему выдоху, тихому стону. После она всегда задумывается о том, в чем же дело — в иррациональной чуткости или просто в безупречном знании ее языка тела, но Сяо только слабо улыбается, укрывает ее одеялом и прижимает к себе. Перед нежностью и заботой сдается даже самое нечеловеческое упрямство… а наутро она совершенно не помнит заданного вопроса. Когда он вскидывает на нее быстрый взгляд, Люмин почти готова спорить, что глаза светятся больше положенного, но в их выражении читается что-то непередаваемо нежное: это завораживает до перехваченного дыхания и очередного стона — и она наконец вспоминает, цепляется за это остатками сознания, что затапливает желание и любовь одновременно. Движения пальцев ускоряются, дрожь прошивает от макушки вниз по спине, разветвляясь где-то у ребер; мягкий шелк накидки царапает и без того чувствительные соски, щедро добавляя еще ощущений, и Люмин коротко втягивает воздух ртом, задыхаясь: — Скажи… мое имя, — просит она, не слыша собственного голоса: сердце стучит гулко и странно, почти что под горлом. Это стоило бы обсудить до происходящего, и сейчас где-то на задворках сознания дают о себе знать сомнения, что он вообще поймет, о чем речь, только Сяо, как обычно, и вправду понимает ее и без слов. Поцелуи сменяются прерывистым дыханием — возбуждение? смех? кто его разберет, — и поднимаются выше: низ живота, ребра, солнечное сплетение, грудь; самый долгий приходится на участок под правой ключицей. Он не торопится, чего не сказать об ускоряющихся пальцах, и она едва держится, чтобы не сорваться. — Пожалуйста. То, что он качает головой, чувствуется по задевающим шею прядкам. Почему нет, успевает разочарованием мелькнуть в ее голове, но Сяо оглаживает ее волосы свободной ладонью и приникает лбом ко лбу, задевая ее ресницы собственными. — Люмин, — послушно выдыхает он, пока пальцы вплетаются в светлые пряди. Люмин кожей чувствует его желание произнести что-то сверху ее просьбы: что-то искреннее и ласковое, но в последний момент он только коротко выдыхает, целуя ее, пока сама Люмин все еще вслушивается в отголоски ее имени в собственном сознании. Оно звучит нежно и доверчиво, со всей вложенной в него ценностью и пониманием этой ценности — и трогает куда больше жадного желания, и ведет от него куда сильнее: она перехватывает его запястье, бесполезно контролируя, и откидывает голову назад в беззвучном стоне — можно, конечно, и стонать, раз Сяо каждый раз с честными глазами постфактум говорит, что позаботился об этом, только вот дыхание каждый раз перехватывает до невозможности вдохнуть. Сяо произносит что-то вновь, прижимая ее к стене и касаясь губами виска, но голова блаженно пуста до того, что не улавливает за сердцебиением и шумным дыханием ровно ничего; Люмин хватает и собственного имени, но она все равно поднимает голову, пытаясь сфокусировать взгляд. Сяо улыбается — и это делает ее еще счастливее. — Ты ведь… хотел сказать еще что-то, не правда ли? Ранее она бы не сказала, что в адептовской скорости перемещения были свои минусы, но все зависело от ситуации: и та, в которой ее немедленно переносили на постель, заворачивая в одеяло до невозможности шевелиться и даже пытливо высматривать в темноте его взгляд, определенно не относилась к плюсам. Сяо целует ее в лоб и прижимает к себе, и, признаться, у нее даже нет сил сопротивляться — особенно когда к этому добавляются заботливые поглаживания по спине. Спустя минуту он все-таки сдается. — “Любовь моя”, — ворчит он, положив голову ей на макушку. — И почему не сказал? — Люмин бессовестно сияет своей счастливой улыбкой. — Потому что это то же самое, что и произнести твое имя. Спи, пожалуйста. Поговорим утром, хорошо? Люмин только послушно кивает, закрывая глаза — и оба они знают, что наутро уже все забудется.