Ромашка

Любовь — чувство странное и непонятное. Когда она появляется? Как она появляется? Почему она появляется? Ответов на эти вопросы Дима не знал. Но что Дима знал точно: он был влюблен. Влюблен в своего напарника. В Игоря Грома. Того самого Игоря Грома, который был слишком мужественным, чтобы влюбиться в Диму. Того самого Игоря Грома, который был слишком снисходителен к Диме. Того самого Игоря Грома, который так нежно трепал его волосы. Того самого Игоря Грома, который уж точно не гей и наверное любит Юлю Пчёлкину. И от этого самого Игоря Грома у Димы сердце щемит, а в легких расцветают ромашки. О том, что он болен, Дима узнал не в самый подходящий момент. Он сперва даже не был уверен, что влюбился. Ну хочет он смотреть на Грома постоянно. Ну хочет он чтобы Гром чаще хвалил. Ну нравится ему, что Гром треплет его волосы. Это же дружеское. Точно дружеское. Вот только от дружеских чувств ты не кашляешь кровью с белыми лепестками. Первый раз это случилось, когда Дима был в отделе. За окном было темно, а они все сидели за столом, склонившись над бумагами. — Нет, Дима, что-то тут не так. Ну как он может так быстро скрываться? Не под землю же он проваливается… Игорь хмурится, смотря на бумаги у него в руках. А Дима лишь вздыхает и, отрывая взгляд от бумаг, смотрит в потолок. — А вдруг? Хотя нет, целый Феррари в люк не затолкать… Тайные ходы? Гром хмыкнул. — Да, Дим, тайные ходы, прямо в центре Питера. К тому же маршрут всегда разный. Не похоже, что они едут в определённое место после ограбления, чтобы скрыться… — Гром отложил листок с фотографией машины и глянул на Диму. — Сходишь за кофе? Дима кивнул и поднялся со своего места. Вернулся он с двумя кружками кофе. Поставил обе на стол, одну подвинув к Игорю. Тот посмотрел на него и улыбнулся. — Спасибо, Димка. И вот тогда Дима закашлял. Он поспешил закрыть рот руками. В тот момент лёгкие, кажется, раздирало, словно бы по ним проходились наждачкой, нещадно сдирая в кровь. Гром заволновался. Поднявшись со своего места, он положил руки Диме на плечи, стараясь взглянуть на его лицо. И от этого Дима закашлял чаще. Гром, видимо, посчитал, что тот пил кофе по пути и просто подавился. Потому поспешил постучать Диме по спине. И, к удивлению, вскоре кашель закончился. Чувствуя что-то на руках, Дима не спешил убирать их от рта. — Ну, ты как? —Игорь все ещё выглядел обеспокоенным. — Всё хорошо… Я сейчас. И Дима побежал в туалет. Гром даже не успел ничего сказать. Только нахмурился и, пожав плечами, сел за стол. Уже в туалете перед раковиной Дима убрал руки от лица и увидел кровь. А в крови тонкие белые лепестки. В голове промелькнули моменты, когда у Димы сбивалось дыхание, пока он смотрел на Игоря, как порой першило в горле. Кто бы мог подумать… И вот он тут. С кровью на руках. И лепестками, кажется, ромашки… Он, оказывается, влюблен. И оказывается, болен… В тот вечер Дима почти сразу после этого инцидента ушел домой, так ничего внятно Грому и не объяснив, сказав, что дома что-то случилось и ему надо бежать. И уже дома сел за ноутбук. Надо было попытаться узнать хоть что-то о болезни. И он узнал. Узнал, что болезнь лечится лишь одним способом: если больному признаются в ответ. Узнал, что можно отсрочить смерть с помощью таблеток, но стоят они как две Димины квартиры. Узнал, что умрет ещё до наступления Нового года. И что если бы он попросту разорвал общение с Громом раньше, ещё при первых симптомах, мог выжить. Но теперь поздно. И Дима решил, что попросту будет жить дальше. И притворяться, что ничего не случилось. Так прошла неделя. Дима старался делать вид, что всё и правда нормально. Приступы кашля становились всё более частыми и всё более болезненным. Дубину пришлось начать носить с собой платок, чтобы не ходить каждый раз отмывать кровь в туалет. А ещё он старался не попадаться Грому с кашлем. Кашлем, который возникал из-за Грома... Говоря простым языком, пришлось просто избегать Игоря. От этого, правда, Диме лучше не становилось. Наоборот. К цветам в лёгких добавилась тяжесть на сердце. Когда наконец Гром смог выловить напарника в архиве, то Дима сказал, что простыл и не хочет заразить Игоря. А Гром волновался. Волновался, потому что Дима стал избегать его. Потому что на рукавах у Димы появились пятна крови, хотя в отличие от Грома, Дима никогда не применял насилие на задержании. И в один день Игорь нашел на столе Димы цветок. Белая ромашка была обагрена каплями крови. И у Грома в голове что-то щёлкнуло. На следующий день Дима на работе не появился. Ему становилось хуже. Выходили уже целые целые бутоны, голос стал хриплым из-за того, насколько было изодрано горло, а дышать, казалось, было невозможно. Ромашки заполняли лёгкие. Обезболивающие уже не помогали, боль в груди отдавала по всему телу. Дима не мог даже встать с кровати. Всё, что ему оставалось — лежать и смотреть в стену, пока на глаза наворачивались слезы. И Дима плакал. От боли и осознания собственной ничтожности. Он умрёт. Так и не сказав ничего Грому. Все будут думать, что умер он из-за девушки. Скорее всего все подумают на Пчёлкину. И она будет винить себя. Игорь точно поможет ей справиться с этим. Игорь точно влюбится в нее. И Юля точно влюбится в него. И они будут вместе. А Дима будет погребён в ромашках… Ромашки Грому подходили. Простые, но красивые. От них веет русской романтикой, времён, наверное, девяностых. Игорю шло. Игорь бы точно таскал своей девушке ромашки. Его девушка наверняка была бы счастлива. Жаль, что Дима не девушка. Жаль, что Дима не его девушка. Раздался звонок в дверь, но Дима не мог встать. А даже если если бы мог, он не хотел. — Дима! Дим, открывай! Гром. Это точно он. У Димы начинается новый приступ и он переворачивается на грудь, приподнимаясь на локтях. На простыни новые капли крови и новая ромашка. А в коридоре грохот. Кажется, Гром выбил дверь. Дима поднимает голову и смотрит на вход в комнату. Там Игорь. В уличной обуви. Он точно выбил входную дверь... Гром подходит к кровати Димы. На секунду его взгляд задерживается на ромашках. В комнате их много: на кровати, на полу, на тумбочке. Всё в белых цветах. — Дима… Тебя Прокопенко ищет… Так это оно, да? Та китайская болезнь? Дима издал что-то вроде смешка. Получилось жалко. Хрипло, тихо и с какой-то горечью. — Японская, Игорь. Игорь хмурится и садится на край кровати, а Дима попросту падает без сил, утыкаясь лицом в подушки. — Дим, кто это? Это Юля, да? Дима качает головой и все же переворачивается на спину. — Тогда кто? Дим, я с ней поговорю. Ну ты же… Дим, ну она точно тебя любит! Ты же такой… Такой… — говорить комплименты Игорь никогда не умел. Нагрубить мог, а вот подобрать слова, чтобы приободрить… — Ну, ты же Дима Дубин. Настоящая собака. А не ссыкун. Она точно влюбится. Дима закрыл глаза. Сейчас больше всего он хотел, чтобы Игорь замолчал. Просто замолчал. — Дима... Ты хоть скажи что-нибудь… Дима глянул в сторону Грома и тут же отвёл взгляд, чувствуя, как подступает приступ кашля. — Игорь, это не она. Это он. Гром первые пару секунд просто смотрел на Диму. Потом нахмурился. И Диме, решившему вновь на него посмотреть в этот момент, показалось, что прямо сейчас его ударят. Ударят и обязательно сломают очки. А жаль, очки дорогие. — Да хоть оно, Дим. Кто это? Брови у Димы поднялись в удивлении. Грому… Всё равно, что Диме нравится мужчина? Что Дима влюблён в мужчину? Дубин всегда считал Игоря консерватором. И вот теперь… — Ты... не хочешь знать, поверь. — Что значит не хочу?! Откуда ты вообще знаешь чего я хочу?! Я тебя спасти хочу, Дима! Чтобы ты жил! — Не кричи! — голос у Димы срывается и он вновь заходится в кашле. А на руках оказываются лепестки. Игорь молчит и смотрит на Диму. На лице у Грома такой траур, словно бы Дима уже лежит в гробу, в окружении ромашек. — Это ты... — Дима отводит взгляд. У него внутри все болит, лёгкие, горло и сердце. Но он устал сопротивляться. Игорь молчит. Проходит, кажется, вечность. За которую Дима успевает перебрать в голове все варианты развития событий. Кажется, он начал перенимать привычки Грома. От этой мысли он улыбается. — Дима, я конечно, не болею этим вот… Ты понял. Но я кажется тоже. Ну, люблю тебя, — Игорь на Диму не смотрит. — Мне волосы твои нравятся, потому и треплю их. Глаза твои. То как ты, ну, улыбаешься… Да и сам ты весь мне нравишься. Люблю я тебя. Гром оборачивается и смотрит на Дубина. А Дима плачет. У него истерика. Гром наклоняется и обнимает. Прижимает к себе, гладит по волосам и целует в лоб — Ну чего ты? Что не так? — Я думал... Думал, что ты меня изобьёшь... Что ты не примешь... Пошлёшь меня... Что об этом все узнают и я... — Хорошо ты обо мне думал... Ну, что теперь. Дим, я же только теперь, кажется, себя понял. — Можешь... Сказать ещё раз... Что любишь?.. — Люблю. Люблю тебя, Дима.