Великий Император Кореи

      Лесорубу Гарольду перевалило уже за пятьдесят, но силы в нём было не меньше, чем в крепком юноше, а взгляд за годы до краёв наполнился мудростью. За дровами он всегда ходил один, посвящая это время внутренним размышлениям, в подробности которых из уважения к правам человека на владение собственными мыслями особо вдаваться не будем.       Исполинскою мощью он ударил по дереву своим верным топором, а затем стёр капельки пота с морщинистого лба. Он и сам видом был похож на древний, жилистый дуб. Под белой рубахой тяжко вздымалась его мощная грудь.       Взвалив сваленные брёвна на свои гигантские плечи, он потащил нарубленное по протоптанной траве через лес. Вскоре деревья расступились и открыли вид на зелёный пейзаж. Гарольд бросил грустный взгляд на далёкую деревушку, стоящую на высоком холме, и понёс свой груз в её сторону.       Так и шла не торопясь его жизнь последние сорок лет: нарубил дров, помог товарищам-сельчанам, уделил внимание дочери. И даже самые серьёзные происшествия в деревне, вроде прокисшей где-то в забытом подвале партии молока или утонувших во время странных языческих ритуалов соседей, никогда не выбивали из колеи его рассудок.       По пути он встретил пастуха Оуэна. Тот непринуждённо покусывал травинку овса, а его тощую низкую фигуру венчала знаменитая соломенная шляпа.       — Что ж ты загрустил-то так, старина? — встречал его Оуэн, — Небось жёнушка твоя опять разбушевалась?       Гарольд покачал головой.       — Ты же меня знаешь, дружище. Не могу я не прощать ей всё. Я люблю её всё так же сильно, как в молодости.       — Да уж, печальная ситуация… — пробормотал Оуэн, — Что ж, повезло твоей несчастной жёнушке, что ей достался ты, а не раздолбай вроде меня. Для меня-то ничего лучше в этом мире нет, чем за коровье вымя подёргать!       На этих словах его хватил такой безудержный приступ смеха, что в итоге ему пришлось судорожно глотать воздух, а затем он и вовсе без сил упал прямо в свежую кучу коровьего навоза. Несколько мгновений он лежал неподвижно, закопавшись лицом в эту кучу, будто пытался своеобразно замаскироваться. И тут, с внезапностью армии, входящей на чужую территорию без объявления войны, из глубин ещё водянистого кала донёсся жалобный вскрик, от которого мерзкие массы разлетелись по всем сторонам.       Гарольд, теперь с ног до головы забрызганный коричневыми отходами коровьей жизнедеятельности, стоически наблюдал.       Показалось заплаканное бледное тощее лицо Оуэна.       — Нагадил я всем, как всегда… Прости меня, старина, умоляю, от всей души… Никогда от меня никакого проку не было, я ничтожество, я бестолковый болван… Умоляю, старина, пощади…       Гарольд протянул ему руку. Тот крепко-крепко схватился за неё, и мощная рука помогла ему встать. Он был весь коричнево-чёрный, дрожал, и пахло от него за все три версты.       — Я зло, я дьявол, понимаешь, Гарольд? Я с самого детства всем делал плохо, всех раздражал… Только из-за тебя одного, старина, кто меня поддерживал во всём, я жил все эти годы! Но зря это всё, всё зря, вся моя жизнь — одно только причинение зла!       Он попытался вытереть слёзы, но только ещё больше запачкал глаза навозом.       — К чему это всё привело? Я знал, с самого детства знал, что я последний, никчёмный раздолбай! Знал же, что надо было ещё тогда с собой покончить. И в итоге… — он истерично разрыдался, — в итоге вместо одной своей никчёмной, две жизни унёс! Две прекрасных, невинных жизни. Дочурку свою, совсем маленькую, по чистому раздолбайству! Не уследил за коровой своей, скотина ничтожная… Нет, я во много раз хуже скотины…       Оуэн замахнулся кулаком по своему лицу, но Гарольд вовремя его остановил.       — А жёнушка не выдержала горя, умом поехала совсем. Думала, что она королева всея Мондштадта. И ничем я ей помочь не смог. Что такой жалкий обалдуй, способный только вымя доить, сделать-то может? Так и сказал ей одним утром, что никакая она не королева, а жена пастуха Оуэна. А она взяла и повесилась…       Старый тощий пастух прекратил рыдать, совсем поник, опустил голову. Гарольд, возвышавшийся над ним на полметра, подошёл ближе, положил руки на его дряхлую спину и крепко прижал пастуха к себе.       — Трахал я корову ту, Гарольд…       Ослепительно жёлтое солнце над ними не обращало на происходящее внимания, и всё продолжало сиять в чистом голубом небе, проникая жаром в каждую клеточку тела, иссушая члены, превращая содержимое головы в сухую кашу.       — Изо всех сил, понимаешь? Сильнее, чем когда-либо собственную жену. А когда уставал, за вымя дёргал, молочко с пальцев слизывал… И опять за дело принимался. Она всё продолжала траву жевать, а потом как лягнёт! Ну я и того… от удовольствия без сознания упал. А она в это время пошла и дочурку мою, в саду игравшую… съела!       Гарольд прижал Оуэна к своему мощному телу ещё сильнее. Тот, приложившись ухом к груди, услышал, как ровно в такт бьётся крепкое сердце мускулистого старика. Пастух улыбнулся.       — Эх, наверное, нет на свете человека более понимающего, чем ты, Гарольд. Неспроста все в деревне тебя так любят. Помогаешь всем, порядок наводишь. И я помню, что бы ни случилось, ты меня поддерживал. Во всех передрягах меня спасал. Нам было по шестнадцать где-то, мы поехали в соседнее село за ягодой, помнишь? Увидели мы там доярочку юную, спеленькую. Подходишь ты к ней, а она сразу тебя за руку берёт и на сеновал ведёт. Ну а я сеновал тот остался сторожить, чтоб не подошёл никто. Вижу — из леса хиличурл выходит. Здоровенный такой, чуть не выше деревьев. С криком испуганным в сеновал забегаю, ору, хиличурл, мол. Ты в том виде и пошёл на него, со своим агрегатом наперевес. Я тогда впервые его увидел, обомлел ещё больше, чем от хиличурла того. Ждали мы недолго, вскоре ты в сеновал зашёл, весь в крови чудовища. Голыми руками разорвал, говоришь. Я тогда расплакался и на колени перед тобой встал…       Гарольд смотрел пустым взглядом куда-то вдаль. Оуэн всё так же прижимался к его груди, как ребёнок. Навоз, которым они оба были покрыты, засох, превратившись в коричневую корку. Где-то вдалеке прозвучало протяжное скучающее мычание.       — А ты-то чего грустил, когда подошёл, старина?       — Да так. Не с той ноги встал, наверное, — ответил Гарольд, почесал голову, взял в охапку свои брёвна и уверенно пошёл дальше. И лишь небольшими вспышками меланхолии возникали в его голове мысли о страшном грехопадении друга, и тут же угасали.       Седой старик вместе с десятком поваленных деревьев на плечах без труда поднялся на возвышенность. Отсюда до деревни оставалось совсем немного. Подул ветерок, вырвал с корнями и прилежащими комьями земли парочку сосен, и унёс их куда-то вдаль. От засохших грязи и отходов на теле и одежде Гарольда не осталось и следа. Гарольд совсем не шелохнулся и лишь окатил стоическим взглядом родную деревню.       Для любого случайного путника или торговца деревня была лишь нагромождением ветхих деревянных домиков, между которыми то и дело шныряли люди, занятые какой-то чрезвычайно важной деревенской суетой. Путник увидел бы, что все тропинки ведут к не слишком полноводной, но бесконечно ветвящейся и струящейся речке Вольной. Именно так случайные путники и торговцы обычно называли и саму деревню. И в любое время дня вдоль речки бежала свора детей, плескавшихся в друг друга блестящей на солнце водой.       Домик Гарольда находился у самого берега. Скинув брёвна в кучу, старик отряхнулся и, согнувшись пополам, чтобы пролезть в дверной проём, вошёл в хижину.        На этом моменте автору надоело писать.