Когда исходишь все дороги, возвращайся

      В декабре Дон раздобыл проигрыватель винила. Я заметил его ещё разобранным, но ни капли не сомневался, что к следующему моему визиту умник всё починит. Потому, поддавшись порыву, припёр ему целый ящик разных пластинок.       Может, это были грёбаные знаки, а может, я просто впервые стал внимательнее к кому-то, кроме себя, и замечал теперь возможности, которых, по правде сказать, вокруг было просто завались.       В общем, возможность порадовать Дона явилась мне в виде замёрзшего и слепого, как крот, старика, что поздним вечером продавал свою коллекцию на углу улицы. Я как раз отгонял байк, потому что прогноз обещал скорый снег и заморозки. И я мог бы промчать мимо, но тормознул у обочины и спросил, сколько он хочет за пластинки.       Дед оказался глуховат. Плюсом ко всему, мне показалось, ему не очень-то хотелось с ними расставаться, но, вероятно, приперла нужда. Мы сторговались на пятидесяти баксах.       — Вот, — сказал я, протянув картонный коробок Дону.       И хотя он меньше всего ждал от меня подарка, завидев, что там, от души порадовался. Проигрыватель, как я и предсказывал, он уже починил, но пластинок у него все ещё не было.       Музыка его не разочаровала. Весь вечер мы слушали старый джаз, светлого или сказочного, я бы даже сказал, толка. Добрые и несколько наивные тексты, бархатные голоса Ната Кинга Коула, Бинга Кросби и Джонни Мэтиса. Песни о любви, уюте и возвращении домой. И всё это как нельзя лучше подходило бы к атмосфере приближавшегося рождества. Но чем очевидней становились ассоциации, тем мрачнее делался я.       — Не любишь джаз? — спросил Дон, заметив перемены в моем настроении.       — Такой — нет, — ответил я, выбрав свалить всё на музыку, которую сам же и привёз.       А на самом деле просто не мог избавиться от зудящей досады, что проклюнулась в голове вместе с надеждой, которой я так устыдился. И в таких ситуациях мои мысли — они, типа, ломают всё первыми, пока кто-то или что-то другое не обломит меня, заставив чувствовать себя болваном.       Вечер был испорчен. Я не хотел расстраивать умника, но так и не нашёл способа исправить ситуацию. Да ещё и Дон словно бы ждал от меня чего-то, но мялся, не решаясь сказать, чего именно.       В общем, почуяв эту опасность, я безжалостно пресёк все возможные разговоры, промахи и разочарования, прибегнув к тактическому отступлению, которое Дон великодушно мне простил.       Боже, храни его за это. Я серьёзно.       Он позвонил через неделю и пригласил заскочить, если будет время, загадочно пообещав кое-что интересное. А я, конечно же, был свободен и голоден до приятных сюрпризов, поэтому тем же вечером был у него, несмотря на отсутствие мотоцикла, снег и холод.       «Кое-что интересное» ожидало меня на журнальном столике в гостиной. Дон выглядел немного уставшим, но очень довольным собой.       — В прошлый раз ты не очень проникся музыкой, поэтому я нашел кое-что специально для тебя.       По его расчетам и по всем правилам приличия мне должно было быть приятно, но от его слов, наоборот, захотелось удавиться. Пока я рассматривал пластинки, Дон их презентовал.       — Майлз Дэвис, все композиции из фильма «Лифт на эшафот». Анджело Бадаламенти, лучшие композиции к фильмам Дэвида Линча. И я знаю, кул джаз это только предтеча дарк джаза, поэтому на десерт у нас Морфин и «Сансет мишен» от Бохрэн. Ну, что скажешь?       Он улыбался, пытаясь скрыть за улыбкой ожидание похвалы, а я чувствовал себя распоследней сволочью, которая не заслужила таких стараний.       Его подборка оказалась безупречна.       Этот молчаливый джазовый вечер стал таким же тягучим и гипнотическим. Развалившись на диване, мы несколько часов пялились на апатично мерцающие в темноте огоньки гирлянд и, я надеюсь, оба искренне наслаждались меланхолией, заключенной в ноты.       Музыка для «грустных сонных мух», как, бывало, величал её Майки, неизбежно раздразнила память о любимых фильмах, которые в нынешнем моём положении стали роскошью, недоступной без техники. И, к счастью, Дон поддержал идею посмотреть что-нибудь из моего списка кино.       Пока он качал фильмы на планшет и подсоединял его к телеку, я перебрался в кресло, где так любил усаживаться отец. Закончив подготовку, Донни головой ко мне вытянулся на диване. Вскользь я снова отметил, что он выглядел больно уж уставшим и несколько раз при просмотре мне даже казалось, что он уснул. Но при попытке выяснить, так ли это, я каждый раз натыкался на внимательный взгляд, который он переводил на меня с экрана.       — Люблю старую школу нуарных детективов, — признался он в середине второй ленты.       — Да ну? — сказал я, желая подловить его на попытке угодить моему вкусу, но он, похоже, был серьезен.       — Это такой, знаешь, гезамткунстверк.       — Гезам… кунс-что?       — Единение искусств.       Мысленно я быстренько повторил за ним мудрёное словечко, чтобы запомнить, а Дон продолжал:       — Эти фильмы всегда такие целостные. Даже сейчас им удается внушить зрителю чувство тревоги и опасности. Меланхолия межуется с приступами экзистенциального ужаса. Драма приобретает масштаб катастрофы, выходящей далеко за пределы отношений главных героев. Вся эта коррупция, беззаконие, безнадежность мира. А детектив — он тоже не герой, он прожженный циник и часто просто сволочь. Я говорю, конечно, не только о сценарии. Все средства выразительности кинематографа рисуют общую картину доступными им способами. Вот, только взгляни! Эффект кьяроскуро в освещении. Этот острый контраст света и тени. Композиции кадров. Ракурсы. И, конечно, музыка. Ритм секция и бас вместе с твоим пульсом. Саксофон томно стонет, нагнетая. Мрачная, но такая притягательная грань многоликого джаза.       Я только усмехнулся. Мне как-то и в голову не приходило анализировать причины, по которым я любил подобного рода кино. Мне нравился стиль и подача, но самым очевидным ответом казалось сходство моей собственной картины мира с той, что я видел на экране.       Ну, а конкретно в тот момент на экране мы видели главную героиню. Она — в длинном шелковом платье, вся из себя такая роковая — загадочно вздыхала за стойкой бара, пока тлела её вставленная в мундштук сигарета, а лёд таял в стакане с бурбоном.       — Если честно, раньше я всегда думал, что это тупо, — сказал Дон, одним лишь подбородком указав в сторону телека. — От макушки до пяток на шпильках она весьма банальная мужская фантазия. Что-то вроде вишенки на торте.       Я почему-то вдруг вспомнил, как бесился раньше, когда мне мешали смотреть кино и лезли с вопросами или разговорами. Теперь же я внимательно его слушал, несмотря даже на то, что наравне с болтовнёй Дона во мне все громче говорила какая-то неясная тревога.       — И что поменялось?       — Ну… если мы говорим именно о старых кинолентах, где гендерные стереотипы четко разграничены и беспрекословно соблюдаются, героиня нуарного кино лишь выглядит как женщина, но действует она как мужчина. Хотя, вот, смотри, даже визуально её наделяют чисто мужскими атрибутами вроде револьвера, сигарет и алкоголя. Её, бесспорно, объективизируют герои и даже зрители, но в том и смысл штампа la femme fatale. Она сознательно использует свою сексуальность, как оружие. В борьбе за независимость она уничтожает мужчину любым из доступных ей способов: своей преступной красотой и умом, иногда руками других мужчин, что также во власти её красоты и ума. Для сороковых годов весьма прогрессивно. Местами, я бы даже сказал, радикально.       Донни несло куда-то всё дальше и дальше по течению мысли. В то время как я стал тонуть, захлебываться его словами.       Ладонь, что я опустил ему на лоб, прервала бессвязное рассуждение и подтвердила худшее.       У него поднимался жар. Меня же бросило в холод.       — Ты горишь. Есть чем сбить температуру?       Я тычками сопроводил его на кухню, проследил, чтобы он выпил лекарство, и засобирался уходить.       — Может, останешься? — это уже не предложение, как обычно, но самая настоящая просьба.       Кино замерло на середине. Наверху валил мокрый липкий снег, что становился под ногами ледяной хлюпающей жижей. Мысли о том, что мне предстоит проделать долгий и нелёгкий путь к своей конуре, вгоняли в тоску, от которой выть хотелось. Но я отказался. Дон принял это с печалью во взгляде и безропотным кивком.       Провожая меня, он мялся у выхода, плотнее кутаясь в одеяло. Просил следить за самочувствием и держать в курсе, не подхватил ли я заразу. Я привычно отмахнулся от его заботы со словами «да что со мной будет». Лишь на пороге позволил себе слабость и спросил:       — Не мог бы ты одолжить мне планшет?       Всю обратную дорогу я думал о том, что поступаю нормально. Мне правда не хотелось быть там, где я чувствовал бы себя совершенно беспомощным. Я мог только смотреть, как Дон горит в лихорадке. А может, не мог и этого…       Мы закалены жизнью, полной лишений. Нас не возьмёшь так просто. Но, к несчастью, никто из нас не железный. А Дон, он почему-то больше всех был уязвим перед болезнями.       С самого детства к нему первому липла любая дрянь, будь то простуда или аллергия. Возможно, так природа компенсировала свой щедрый ему дар. А я слишком хорошо помню, как мне было страшно до полной потери контроля над собой, стоило Дону слечь. Без помощи и элементарных медикаментов, что мы могли? Только смотреть и ждать, горестно вздыхая. В такие моменты я выходил из себя от ужаса. Добавлял хлопот отцу, что заботился о Донателло. Вымещал всю злость на Лео, конечно.       При этом где-то глубоко внутри я верил, что моего желания, моей воли — если только они будут по-настоящему сильны — достаточно, чтобы повлиять на ход любых событий, и даже победить неизбежность. То есть, если я отказывался принимать мысль, что Донни мог умереть, значит этого и случиться не могло.       Моя беспомощность никогда не называла своего настоящего имени. Я просто отрицал все, что было для меня невыносимо. Я был и остаюсь для этого слишком слабым.       Став старше, я, как и все, более-менее уяснил тот факт, что Дон, он просто более хрупкий, нравится мне это или нет. И с тех пор я предпочитал надавать ему по шее за беспечность или неосмотрительность, чтобы предотвратить последствия. Винить братьев в их же уязвимости — мой дебильный метод борьбы со страхом потерять однажды любого из них.       Позже Дон взял ситуацию под контроль. И чем старше он становился, тем надежней был его хват. Постепенно он всех нас окружил комфортом и заботой. Да и сам как будто бы окреп с возрастом. Или же научился мастерски купировать все свои проблемы в зачатке. Жизнь в таком ключе меня расслабила.       При всем уважении, содержать семью у него получалось гораздо лучше, чем у отца. Рядом с Донни я не боялся помереть от голода или ротавирусной инфекции. Рядом с ним было тепло, сухо, бесперебойно светло — и это всё нихера не метафоры.       Кризализм. Так, он сказал, называется ощущение блаженства от комфорта и защищенности дома, когда во внешнем мире всё не радужно. А я так и не сказал Дону, что именно он подарил мне это клёвое чувство.       Тем не менее, часть меня не робела от идеи вернуться к первозданной дикарской жизни. Надо думать, у Лео были схожие мысли. Мы оба точно знали, что справимся, если это понадобится. И мы оба это доказали.       А сейчас… справляться-то я вроде справлялся, но радости или хотя бы смысла в жизни больше не находил.       Ладно, ладно. Смысла для нашего случайного появления и существования у жизни вообще не предусматривалось. Но радость, она всё же была раньше.       Редким проблеском в глазах Дона я видел её и теперь.       Добравшись к себе, я, не снимая тёплых вещей, повалился на матрас и укрылся двумя одеялами и всем, что на них валялось. Включил недосмотренный фильм на одолженном планшете.       Вечер провёл в мыслях, путанных, как партия саксофона. Где-то под правой скулой разрасталась, выдавливая глаз, головная боль. Руки и ноги гудели от ломоты, не в силах вытеснить въевшийся под кожу холод.       Старые тревоги вплетались в тягостную дрёму, превращая реальность в кишащую кошмарами фантасмагорию. Я дергался, просыпаясь с мыслью: «Беда!». Порывался бежать в логово на помощь, но потом вспоминал, что никому там моя помощь не нужна и, не уняв бешено бьющегося сердца, старался вновь уснуть, кутаясь с головой.       Поздно ночью меня разбудил выстрел.       Дымящееся дуло револьвера нацелилось прямиком мне в голову. Злодей злобно смотрел из-под полей низко опущенной на лицо шляпы, детектив в муках умирал где-то за кадром.       Я долго и не осмысленно пялился в яркий до рези экран планшета, что был единственным источником света, невольно подмечая, как судорожно дергается нижнее веко левого глаза.       Сколько длилась эта ночь? Неделю, месяц, может год?       Холодный пот стекал по вискам. Зубы отбивали мелкую дробь.       Я заболел.       Это знание не вызвало никаких чувств. Просто очередное испытание себя на прочность. И я не сомневался, что смогу выстоять, как было всегда до этого. По правде сказать, я собирался переждать худшее во сне. Сражение, где поле битвы — это ты сам, и поэтому чувствуешь себя соответственно: будто тебя разбомбили и выжгли дотла.       А потом пришел он. Холод, бороться с которым у меня не было сил. Иногда я просыпался от стука и не сразу понимал, что это мой прижатый к стенке панцирь издает тот самый звук, потому что я дрожал всем телом. Мне бы стоило выбраться из-под одеял, чтобы заняться обогревом, но я этого не делал — по причинам, которые в здравом уме кажутся мне настолько же адекватными, как и прыжок с моста головой вниз на камни.       Мокрый снег давно прекратился. Снаружи яростно мело ледяными иглами. Наледь и ветер оторвали небольшой край прибитого к раме брезента, а я слушал, как часто он хлопал, позволяя колким льдинкам врываться внутрь. Слушал и боялся, что все брезентовое полотно станет слишком хрупким и раскрошится, впуская в мое убогое укрытие вечную мерзлоту.       Признаю, я был слишком беспечен. Нигде надолго не задерживаясь, я не позаботился о поисках места, в котором переждать заморозки было бы проще. И я сполна расплатился за эту ошибку. Хотя в своих мыслях щедро платил никому не нужными страданиями в счёт совершенно других грешков.       Холод свистел, шипел и слизывал с мира последние крохи тепла своим шершавым от колючих льдинок языком. Я выдыхал густой пар, глядя на то, как растворяется он в стылой темноте на фоне потрескавшегося потолка.       Задним умом я знал, что мне нельзя засыпать. Я мог попросту замерзнуть. Из-за озноба и боли во всем теле я не понимал, в опасности ли я, или же это просто бредовая навязчивая мысль. Но тревога делала свое дело, не давала забыться во сне и хоть немного облегчить муки.       Я приходил в себя, шевелил руками и ногами, чтобы хоть как-то разогнать по телу кровь, а затем снова проваливался в дёготь больных сновидений.       В бреду я увидел Лео.       Он молча слонялся по моей берлоге, и я ждал, что он вот-вот растворится в ней синим дымом едких сожалений; напряженно вглядывался в его фигуру, отчего каждая черта становилась лишь реальней.       И до меня, наконец, дошло.       — Какого чёрта ты тут делаешь?       Лео кинул в мою сторону косой взгляд и продолжил молча возиться с генератором, чтобы запитать электрообогреватель.       Все мы получили от Донни такое вот приданное. Мой генератор был простеньким дизельным с ручным запуском. Из минусов — шумноват. Из плюсов — надежный, компактный и экономичный.       Беда была в том, что топлива оставалось два плевка на дне канистры. И я бы уже давно это исправил, если б только мог встать. А теперь пришлось смириться с тем, что Лео прискакал мне на выручку, да еще и со своей соляркой. Я не любил быть в долгу.       Закончив с генератором, Лео подошел ближе. Его ладонь опустилась мне на лоб. Замерла. И я, конечно, вышел из себя.       — Ты о меня руки греешь или что?       Меня бесило его молчание, его присутствие; бесило жалкое, беспомощное положение, в котором он меня застал. Поэтому я взбрыкнул, стряхивая прохладную ладонь:       — Оглох? Навести лучше Дона!       Трескучий, мучительный кашель прервал попытку его сплавить. И только тогда старший соизволил заговорить:       — Донни уже лучше. Отлежался пару дней в тепле, пьёт лекарства и не выкашливает лёгкие, как ты.       Я не нашелся, что ответить, да и Лео не собирался тратить время и силы на беседу. Вместо этого продолжил заниматься теми делами, которые себе наметил.       Для начала попытался заткнуть сквозящие щели ветошью, а после вознамерился лечить меня их с отцом излюбленным способом — мерзким травяным отваром, одна мысль о горечи которого была в разы целебней, чем сам этот отвар. Я бы даже при смерти уверял, что мне уже лучше, только б не пришлось его пить.       Ну, а пока вода в алюминиевой кружке вскипала на огне походной газовой горелки, и температура в комнате росла, Лео кидал в мою сторону больно внимательные взгляды.       Я понял, к чему он клонит у себя там, в мыслях. Но не хватало еще, чтобы он, согласно правилам оказания первой помощи, полез ко мне под одеяло, спасать от переохлаждения живым теплом и наносить моей гордости несовместимые с жизнью раны.       К счастью, крупная дрожь и взмыленная шея убедили его, что я каким-то чудом не схлопотал переохлаждение. Зато у меня всё ещё держался жар. И когда стало почти тепло, он пододвинул к матрасу щербатую миску с водой, в которой плавал кусок принесённого не иначе как с улицы льда.       — Даже не станешь ворчать? — изумился я после нового приступа кашля.       — А за что? — вздохнул он, макая и отжимая небольшое полотенце. Махровая ткань легла на лоб, отдавая перегревшимся лихорадкой мозгам холод. — Ты три дня не выходил на связь. Дон заволновался, попросил проверить, как ты. И не зря.       — А за тебя он не волнуется? — я поморщился от досады. — Идиот, ты же тоже заразишься!       В нас с ним, в самую нашу суть и ось того, что делает меня и его теми, кто мы есть, заложена была одна и та же черта: мы оба не позволим друг другу сдохнуть — если не из любви, так просто из злобного, тупого упрямства. И даже себе в ущерб.       Но в этот раз победил он. И мысль об этом показалась такой же горькой, как и та бурда, которую он всё-таки заставил меня выпить.       Я бы с удовольствием вытолкал его взашей, только у меня совсем не осталось сил, а он и так уже вдоволь надышался со мной стылым воздухом тесной комнатки.       — Как же ты хорош в образе сакральной жертвы, Лео. Никакими словами не передать, как же ты хорош.       Лео ничего не ответил, а на его собранном строгом лице играли тени. Он нащупывал и продавливал на мне какие-то только ему одному известные точки. Над нами в старой вентиляции заблудился уличный лютый ветер. Выл там на жуткой низкой ноте такие пронзительно жалобные колыбельные заброшенных домов.       Я лишь на минуту прикрыл тяжелые веки.       Короткие точные прикосновения. Огонек свечки мечется.       Я хочу спать, но яркое солнце коварно бьёт по векам в каждую щель между кронами и стволами выстроившихся вдоль дороги деревьев. А я дергаюсь, словно от настоящих внезапных ударов, сержусь и пытаюсь поменяться местами с Майки, но он категорически отказывается ехать на солнечной стороне.       Дон в смешной панаме за рулем старого пикапа Кейси. Майки горлопанит песни. Лео отстранённо смотрит на всех нас. Я фыркаю, когда встречаю его взгляд.       Когда я проснулся, Лео уже не было.       Со мной остался только наведённый им порядок. А погода наконец-то смилостивилась.       Я, разумеется, звонил ему — позже, когда начал нормально соображать и смог подзарядить давно севший мобильник.       Он заверил, что не болен. Этого мне было достаточно.