В погоне за призраком

Прости, мне придётся убить тебя, Ведь только так я буду знать точно, Что между нами ничего и никогда Уже не будет возможно. ©МЫ — «Возможно»

      Морока забавляют их встречи. Не столь они сами, сколько сам факт их существования — с точки зрения его, версией так лет пятнадцати, такое было бы априори невозможно. Он — достигший возраста, которого не может достигнуть обычный человек (если это, конечно, не библейская история), умевший превращаться в различных существ, но навсегда потерявший имя и изначальную внешность… И она, сошедшая с полотен не то Брюллова, не то Серова — непорочно-прекрасна и в то же время таинственно-соблазнительна, — с самым католическим именем, которое только можно придумать для жены русского правителя и эфемерна настолько, насколько это возможно.       Их встречи кажутся Мороку необычайно забавными. Он даже не скрывает этого, когда в очередной раз ощущает рядом с собой кладбищенский холод. И даже почти не удивляется, видя как она абсолютно реальная появляется из вспышки света, поправляет волосы и усмехается, протягивая: «Здравствуй, милый». Он почти научился не обращать внимания на обернутую вокруг шеи бархотку, намёки на грядущее свидание с Аидом, упоминания их прошлого и почти уже не задаётся ответом на вопрос «почему?» Хотя бы потому, что ответить на него никто из них двоих не может — гордыня, щемящая сердце боль, да сжимающее лёгкие в тиски отчаяние не дают.       Иногда Морок готов её убить. И пусть люди уверяют, что нельзя убить человека дважды — он давно уже не принадлежит к этой примитивной касте, она же никогда и не принадлежала. Ему доставляет невыносимое удовольствие вжимать её в холодную каменную стену библиотеки, сдавливать руками горло или приставлять к груди клинок, а затем с невероятным упоением представлять её молящие хрипы, предсмертные стоны, наливающиеся алой кровью платье… Но в ответ он всегда натыкается лишь на насмешку в некогда горячо любимых глазах, прежде тепло-карих, ныне холодных и чужих, крепко жмурится и будто вновь отчётливо слышит душераздирающие крики — самой младшей и любимой из всех — сестры: «Ты убил ее! Убил! Предатель! Убийца!» Предатель. Убийца. Негодяй. Подлец. Морок мысленно усмехается, но не соглашается — давно уже поверил в спасительную ложь о том, что в своей смерти она виновата сама.       Иногда его голову сносит от страсти. По старой, почти ушедшей привычке, он готов часами не отпускать её от себя, наслаждаясь каждым прикосновением, целовать перед минутой расставания так, словно не было нескольких часов наедине. И в эти мгновения в нем невольно просыпается прежний Влад, дававший когда-то клятву перед алтарем — любить и защищать, в горе и радости, в богатстве и бедности… Однако «Влад» засыпает прежде, чем она уходит — на его смену возвращается Морок, с неприкрытой издевкой интересующийся о том, настолько ли хорошо, как он, целуется Аид. Она, не смущаясь ни на секунду, отвечает: «Частично», — и исчезает в спышке света прежде, чем с его губ слетит нелестное высказывание.       В который раз размышляя о том, почему всё случилось именно так, как случилось, Морок-Влад смотрит на жёлтую луну на тёмном небе и сжимает до побеления костяшек холодный подоконник. Жёлтый — цвет её магии, тьма — значение его прозвища, а сгустившиейся тучи — причина их знакомства. Его забавляет извращенность судьбы: он — потомственный правитель, она — колдунья из глубинки, сумевшая найти отклик в его сердце; он — преступник в бегах, она — погибла от его руки за попытку переворота; он запомнился в истории зверским дьяволом, она же сумела добиться расположения в загробном мире, а в подлунном прослыла ангелом-мучеником. На деле они оба были достойны костра Преисподней.       Влад неоднократно думает о том, что все что с ним происходит, связано напрямую с ней — волшебницей, за внешностью ангела сумевшей спрятать душу демона. Он задумывается, что было бы, если бы они так и не встретились и с громким вздохом осознает, что давно бы уже умер — в сражение, на дуэли или, что ещё хуже, от старости, — познав все привратности мира людей, но так и не узнав о магической завесе. Не было бы войны со сказочными, сотни лет тюрьмы, морока супруги, втайне сбегающей к нему на встречу от самого Аида… Он не знает, что из этих вариантов лучше и даже — стыдно признать — боится всерьёз подумать. Вместо этого продолжает искать попытки войти в Сказочный мир и ежечасно гонится за призраком, что определённо сошел с картин великих мастеров и страниц романов вечных классиков.