of roadsides and all that matters

Вилбур стоит на обочине дороги. Асфальт под ним сухой и твёрдый, и маленькие камушки перекатываются под подошвами его потрепанных кед. Ветер не свистит, как он привык, а шумит — тяжелыми морскими волнами омывая песок. Позади него стоит пальма: он минут десять простоял, просто глядя на неё. Он не видел пальм уже три года. С видкона, примерно. Наверное, он по ним скучал. В Америке теплее, чем у него дома. Он снял куртку и кинул её на свой чемодан — тот, который побольше. Он не знает, зачем ему так много вещей, но думает, что это может прийтись кстати, когда он будет искать предлоги не уезжать. Типа, «Смотри! У меня ещё есть вот эта чистая футболка. Может, ты еще немного меня потерпишь?». Ему не следовало бы размышлять об Америке настолько позитивно, и следовало бы подумать о том, что возможно, ему захочется уехать уже завтра. Не стоит позволять хорошим ожиданиям забирать лучшее у него. Последние пару дней Вилбур такой живой, каким не был уже, наверное, несколько лет. Ему хочется впитывать все, что происходит с ним, и проживать дни, и принимать их конец. Ему хочется наблюдать за солнцем, следить за цветом неба и вдыхать траву, бензин и шоколад. Он доходит до назначенного места, а потом ставит чемоданы, и сумку, и гитарный кейс, он садится на землю и чувствует, как горячая земля сопротивляется его ногам. Он сидит и гоняет изо рта в рот, из носа в нос теплый и чуть сладкий ветер, и, кажется, немного песок. Вместо того, чтобы сидеть в телефоне и мониторить сообщения, он сидит и смотрит по сторонам. Его маме бы это очень понравилось. Шлатт согласился подвезти его сразу, как только Вилбур это упомянул. Вилбур тогда еще не сказал, откуда. Шлатт сказал «я могу». Или «я не против». Или ещё что-то, подразумевающее, что Вилбур не перечитывал их переписку в самолете, выискивая в ней скрытые знаки, чтобы нихрена себя не успокоить. Если так подумать, Вилбур, наверное, не подорвался бы ради кого-то из своих друзей вот так, через штат, без предупреждения. Но Шлатт. Шлатт написал ему «раз у тебя есть время» (когда Вилбур руками, немного дрожащими отчего-то, напечатал ему «я сел»), и потом описал ему маршрут, которым он сможет обойти аэропорт и попасть туда, где безлюдно и откуда его легче будет поймать. Вилбур подхватил все свои чемоданы и сумку, а потом дошел, сверяясь с гугл-картами, разобрался и сел. Ему оставалось только ждать и согреваться. Ему кажется, что у него в груди застрял путеводный клубок: смялся в пряжу за долгую поездку, поджал под себя крысиный хвостик и ворочается, натирая шерстью чувствительное нутро. Наверное, он просто нервничает. Он не смог поесть и ему не удалось поспать. Скоро его отпустит, и тогда он подумает о том, чтобы не уезжать завтра же. Ему ещё надо будет что-нибудь снять. Урчание подъезжающего автомобиля отдается у него в ушах, и Вилбур поднимает куртку, сумку, гитару, свой первый чемодан, свой второй чемодан, и только тогда поднимает взгляд. Это Тесла. Вилбур позволяет себе одно «о боже». Шлатт вылезает из Теслы с противоположной от Вилбура стороны. Стук двери кажется неестественно громким. Вилбуру кажется, что солнце палит нещадно, хотя на небе полно облаков. Сегодня просто такой день. Сегодня закончится. Он обещает.  — Давно не виделись. — говорит Шлатт. Ветер шумит у Вилбура в ушах. Сумка оттягивает ему плечо. Шлатт отрастил волосы. Вилбур подстригся.  — Ага. — соглашается он, — Давно. Шлатт подходит к нему и сжимает его протянутую для рукопожатия ладонь в своей. Шлатт более взрослый и бородатый, у него огрубел голос и стала более вальяжной улыбка, как будто слишком милая для его лица, но в целом, кажется, совсем ничего не изменилось. Вилбур постригся, и потом снова отрастил волосы. Шлатт отрастил волосы и состриг их. Всё плавно движется в сторону «кругов своя», и застревает где-то неподалеку, на обочине — вдруг подберут? Вилбур надеется.  — В этот раз без «девчачьей» камеры. — поясняет Шлатт с частично наигранной, частично реальной, живой неловкостью, перекрещивающей его руки перед собой, как щит. Их больше не разделяет Тесла, и Вилбур сглатывает. Ему опасно, но не жутко, хотя и для опасности нету причин, — Если хочешь, могу сфоткать тебя на телефон. Вилбур кивает и говорит «Давай». Шлатт достаёт телефон из машины. Вилбур покрепче перехватывает чемодан.  — Не смотри на меня. — командует Шлатт, и его голос звучит так, как будто он вот-вот по-хорошему засмеется, непонятно отчего, — Смотри вдаль, и начинай выглядеть задумчивым и умным. Ты слишком сильно улыбаешься. — Вилбур соглашается со всеми его утверждениями, и пытается думать о чём-то грустном, например о том, что его дом далеко, но тень улыбки все равно застревает у него во рту, — Отлично. Главное не говори «чиз». Шлатт оказывается близко слишком быстро (Вилбур не успел бы среагировать. Даже если бы знал, как) и подсовывает телефон ему под нос. Вилбур разглядывает темные волоски на его руке, и только потом — себя. Фотка в самом деле получается неплохой, голубой и яркой, и даже пальма вместилась в кадр. Ему хочется сказать что-то про то, что у Шлатта хороший взгляд, но он молчит. Слоги не складываются в слова. Он залезает в машину, там жарко и пахнет нагретыми сиденьями и апельсиновой газировкой. Шлатт рассказывает ему что-то про Теслу, и у Вилбура не получается запомнить, поэтому он просто пытается всё это прочувствовать. Ему тепло. Вдалеке торчит пальма. Он смеётся над шутками, потому что шутки его веселят. Это он умеет. У них всё получится.  — Трогаемся. — командует Шлатт, как капитан пиратского судна, и Вилбур поднимает над своей головой воображаемый драный флаг с перекрещёнными костями. Аэропорт исчезает. Дорога простилается позади них и впереди. Шлатту интересно, как у него дела. Это непривычное ощущение, и оно колется и жжется, как колется и жжется небритая щетина, хотя Вилбур и не знает, какой Шлатт на ощупь. Чаще всего люди задают ему вопрос — ну, про дела, — чтобы с чего-то начать разговор. Но Шлатту интересно всерьёз. Вилбур рассказывает ему, чем он занимается и как он старается каждый день немножко не убить себя. Он упоминает какую-то их шутку годовалой давности, осторожно, готовый в любой момент свернуть обратно, если не получит реакции. Шлатт открывается к нему, смеётся: «Да, помню!». Вилбуру это немного больше, чем льстит. Путеводный клубочек в его груди начинает разворачиваться. По чуть-чуть.  — Я цветок купил. — говорит Шлатт, — И пересадил. Он кажется очень гордым от этого, поэтому Вилбур его хвалит, и Шлатт расплывается в улыбке. Это просто: говорить вот так, когда вы посреди пустыни, посреди асфальтовой полоски, и рядом с вами нет никаких камер на расстоянии тысячи тысяч часов. Это проще, потому что слова снова находят своё место у него на языке. Возлюбленные теряют слова при виде друг друга, но со Шлаттом у Вилбура получается говорить лучше, чем обычно. Иногда даже получается помолчать. У Шлатта в машине есть эта штука, круглый магнит для телефона, который цепляется за вентиляционную решетку, потому что Шлатт покупает всё, до чего может достать. Вместо карт они открывают там новую фотку, и начинают спорить о том, какую подпись сделать. Вилбур голосует за что-то загадочное и жуткое, чтобы вселять ужас в сердца мирных селян — его бренд. Шлатт голосует за что-то краткое и емкое, но описывающее ситуацию. Они оба не могут придумать, что. Шлатт говорит, что «я стою на обочине дороги» — сестра таланта, но Вилбур считает, что это скучно. Никто из них даже близко не разочарован исходом. Вилбур ловит блик своей восторженной без причины улыбки в зеркале заднего вида. Он делает вид, что не заметил, и скашивает взгляд. Шлатт вглядывается пристальнее в его глупое лицо на фотографии. Вилбур и не знал, что выглядит так глупо, когда старается не улыбаться. Обычно он старается наоборот.  — Ты выглядишь так, как будто я вышвырнул тебя из машины, а не пытался затащить в неё. — Вилбур смеётся.  — О боже, да.  — Так и запишем?  — Давай. — он печатает пост в своих заметках и откладывает телефон. Небо, и песок, и асфальт светят ему прямо в глаза и требуют внимания. Вилбур открывает глаза шире, точно он играет в «найди отличия», или находится на самой короткой экскурсии в музее. Здесь наверняка на пару десятков миль в округе только немного асфальта и сплошной песок. И что он пытается не упустить? Наверняка ведь еще насмотрится. Шлатт перелистывает фотографии вправо и демонстрирует ему своё растение. Оно выглядит немного помятым от пересадки, но, надо полагать, будет в полном порядке, под неусыпной заботой Шлатта. Вилбур почему-то знает, что Шлатт заботится обо всём, что любит. Вилбур, наверное, очень хотел бы увидеть его кота. Растение Шлатта немного похоже на пальму: своими пальчатыми колкими листьями, а может, каким-то умением держать себя прямо. Вилбур думает, что скучал по пальмам немного сильнее, чем думал, а ещё понимает, что будет хорошо включить кондиционер. Но так, без кондиционера, пока тоже хорошо. Он ловит себя на том, что пялится на Шлатта, не моргая. Это не сексуальное «пялиться», он не оценивает его глаза или зад, но что-то, бунтующее в его голове, смывает Шлатта в приятно-светлую дымку, налёт на глазу, сморгни — и исчезнет. Вилбур впитывает её, пока может, потому что потом закончится «сегодня» и может быть уже поздно. Может, он захочет уехать завтра. Или послезавтра. Или никогда. Вилбур улыбается загадочно и тихо - сам себе.  — Хочешь поспать? Голова у него тяжелая от дымки, как будто это настоящий сигаретный дым. Вилбур не курил ещё дольше, чем не видел пальмы, и он думает, что не стоит начинать.  — М-м. Вилбур не спал в самолёте, и наверное, ему стоит сделать это сейчас. Здесь в округе на тысячу миль только дорога, песок, и Шлатт; и они все будут здесь, когда он проснется — только солнце поднимется выше. Здесь только асфальт и песок, но когда Вилбур смотрит в окно, и потом на Шлатта, через зеркало заднего вида, ему в самом деле, в самом деле очень хорошо. Вилбур улыбается одними губами, прикрывает глаза, пару секунд умоляя сновидение не исчезать. Он просит Шлатта замедлиться, совсем немного и ненадолго. Ему вдруг хочется кое-что сделать. Он приоткрывает окно и высовывает в него руку: пальцы скользят в плотном от скорости воздухе, как в проточной воде. Вилбур чувствует себя в большой-большой лодке, чавкающей расписными боками между пахучих лилий, уплывающей на восток. Путеводный клубочек в груди привел его домой.