still loving you

scorpions — still loving you

— Дайчи-кун, — Коуши неловко почесывает затылок и улыбается. — Ты же знаешь, что я люблю тебя? Склоняет голову на бок и ждёт. Сколько тысяч раз он говорил это? Никто и не сосчитает, и, наверное, это было бы бесполезно — Сугавару сможет сбить со счета в любую секунду, едва он повторит эту фразу снова. — Ага, я тоже, — Дайчи отрывается от игровой приставки и уже спустя секунду возвращается в мир стрелялок. — Чего это вдруг? — Просто давно не говорил. Савамура кивает, что-то бормоча себе под нос, но продолжает усердно убивать каких-то монстров, лезущих на его игрового персонажа со всех сторон. Коуши, несмотря на полнейшую прострацию и незаинтересованность в игре, вполне себе заинтересован в капитане волейбольного клуба, сидящем рядом с ним в коротких домашних шортах и с задранной на пояснице майкой. Суга делает короткие вдохи, пытаясь контролировать собственное дыхание — он привык жить с чувством, что все, что может достаться Коуши, это роль лучшего друга, но что парень не может контролировать вовсе, так это силу влияния Дайчи. Эта загорелая полоска кожи между шортами и футболкой, и немного вздувшиеся от напряжения синеватые вены на руках, и крохотная капля пота, скользящая по пульсирующей ямке на шее, — все это вкупе с запахом Савамуры и его громким ворчанием вынуждает Сугу нервно ерзать. Нет ничего плохого в том, что он молчит. Ему достаточно того, что он практически каждый день напоминает Дайчи, как сильно он любит его, и Дайчи совсем не обязательно знать, что слова эти — просто щит. Сугавара не раз признавался в своих чувствах, описывая их более чем подробно, и если Дайчи не понимает, — это не проблема Коуши. Потому что реальней уже некуда. В конце концов насильно мил не будешь, а потому Суга довольствуется возможностью быть рядом хотя бы в таком статусе, пусть и становится тяжелее с каждым днём. Сугавара Коуши жаден до невозможности. Он перебрал уже тысячи вариантов, как бы мог сказать Дайчи, что происходящее между ними — ложь, но сделать это он не в силах. Без этого хрупкого вранья между ними останется лишь тонкая ниточка — кто-то где-то когда-то. А Суге недостаточно тонкой ниточки. Он хочет целый клубок из воспоминаний, горящих поцелуев и общих фотографий. Слёзы начинают печь глаза ещё до того, как Коуши приходит к какому-то выводу в своих мыслях. — Эм, Суга, все в порядке? — Дайчи поворачивается полу-боком, и Сугавара видит, как слегка подрагивает джойстик в его длинных пальцах. Коуши быстро прячет глаза за серебристой чёлкой, коря себя за трусливость. «Нет, ничего не в порядке». — А, да, — Суга нажимает на уголки глаз, сдавливая переносицу. — Пыль, наверное. — Ты уверен? — серьёзный и глубокий голос, тысячи раз возвращающий Сугу к реальности, сейчас отдаётся набатом в пустой голове. «Нет, не уверен». Сугавара молчит, сглатывая ком в горле и понимая, что разрушил атмосферу их вечера в какую-то жалкую секунду из-за никому ненужных чувств. Только Коуши лелеет их, представляя себе невозможное, и проблем для Дайчи он совсем не хочет. Однако мозг усердно нашёптывает разобраться с этим раз и навсегда, желая прекратить нелепую игру с враньем и воздушными замками. — Ты меня пугаешь, — говорит Савамура и, не ставя игру на паузу, откладывает джойстик в сторону. — Коуши? Суга вздрагивает всем телом — нет, только не сейчас, когда конец так близок, только не по имени, когда все звуки перекатываются на языке, словно он только и предназначен, как для того, чтобы выдыхать «к» и ласкать «ш». — Дайчи, — одними губами произносит Сугавара, потому что монстр на экране громко и злобно рычит, будто бы и он не хочет, чтобы что-то менялось. Защищает. Перекрывает доступ к кислороду. — Я люблю тебя. Савамура молчит, и монстр молчит, и даже последний понимает, что все как-то обмякло в обречении. И тишина давит на виски, и эхо в голове не умолкает — слов уже не вернуть, сделать ничего не получится, и какое-то шестое чувство кричит «зря». — Что, прости? — Дайчи хмурится, его взгляд выражает полнейшее непонимание. — Я люблю тебя, — Суга прочищает горло и повторяет, как попугай в позолоченной клетке. Изнеженный такой, привыкший к вниманию и к тому, что его навязчивое присутствие часто не замечают просто потому, чтобы не портить настроение. — Я понял, — все-таки ставит на паузу Савамура, хотя смысла нет — монстр победил и теперь ему нет никакого дела до проигравшего. — Что это должно значить? Его тон хоть и встревоженный, Коуши понимает, что это опять ради него — чтобы разобраться, даже если не очень хочется. — Только то, что и представляют из себя эти слова. Дайчи встает. В комнате больше нет спокойствия, нет ни единой щели, куда бы не проникла безнадежность, окутывающая Сугу с головы до ног. К горлу подкатывает ком, а пальцы вдруг становятся такими неимоверно ледяными, что становится холодно всему Сугаваре целиком. Его пугает тишина и то, что за ней последует, и он чувствует, как сердце начинает болезненно трепыхаться в груди, как выпотрошенная, но еще вполне живая себе рыба. Тошнота волнами подступает, оккупируя желудок, а рот наполняется горькой слюной. В голове мелькают сотни вариантов того, что может произойти, но почему-то именно сейчас Суга верит, что самого плохого не случится. Просто невозможно. Невозможно разойтись, когда за плечами тонна теплых, пусть и дружеских воспоминаний, невозможно разойтись, когда слышишь его голос в трубке каждый день, невозможно, когда ты принадлежишь ему и готов сорваться в любой момент ради встречи. Невозможно. — И что я должен делать с этим? Сугавара не смотрит, однако ему и не требуется делать этого, чтобы понять, что Дайчи зол. Все его естество пышет этой разъедающей эмоцией, и Суга не хочет, чтобы это было направлено на него, но это сложно исполнить, потому что Суга и есть причина. Как сильно он не любит, когда Дайчи злится, так сильно он всегда пытается избежать этого. Контролирует себя, чтобы не сказать и не сделать лишнего, старается изо всех сил, чтобы не провоцировать себя в первую очередь, и иногда это безуспешно. Как и сейчас. — Ничего. Я не жду взаимности, мне ничего от тебя не нужно. — Тогда зачем ты сказал это? — голос Дайчи дрожит, вероятно, в попытке унять себя. — Разве ты не просил быть искренним с тобой? Я думал, что делаю правильно, — Коуши начинает по-настоящему нервничать. То, что заставляет его руки трястись, на деле принимает куда более серьезные обороты. — Этого бы я предпочел не знать, — медленно проговаривает Савамура, и Суга перестает дышать — оказывается, он все еще делал это. Дрожь сжимает горло, и глаза начинают жечь слезы. Как-то само собой получается, что Сугавара сидит на краю дивана, а Дайчи стоит напротив окна и совершенно не смотрит в его сторону. Наверное, не хочет, а может, просто не может найти в себе силы взглянуть в глаза того, кого до недавнего времени считал своим самым близким другом. — Ты, блять, не имеешь никакого права любить меня, — сквозь зубы цедит Дайчи, а Коуши дергается, как от пощечины. — Никакого гребаного права, Коуши. Глотка сжимается до размеров игольного ушка, перед глазами темнеет. Нет, это определенно не то, чего ожидал Суга, и так случалось абсолютно всегда — как бы хорошо он не знал Савамуру, он всегда был непредсказуемым. Нечитаемым. Некотролируемым. Всегда независимым и никогда нуждающимся, в отличие от самого Сугавары, которому только и нужно было, чтобы рядом просто были. — Почему? — Потому что мы друзья, — Дайчи наконец оборачивается, и на его лице грубыми мазками отчетливо проступает боль. Горечь от потери, и Сугавара не хочет этого видеть. — Ты знаешь, как я отношусь к этому, а, Коуши? Как, по-твоему, я должен чувствовать себя сейчас, зная, что все, что я делал, привело вот к этому? Когда мое желание быть понимающим для тебя обернулось тем, что уже никогда не исправить? — У меня получится, — Суга смаргивает слезы и тоже встает с дивана. — Мне ничего не нужно, только время. — Время? — зло усмехаясь, спрашивает Савамура. — Сколько это уже продолжается? — Не знаю, — и правда не зная, какой вариант ответа выбрать, Сугавара вдруг теряется в карих глазах. — Года два? Дайчи неверяще смотрит на него, но его брови сходятся ближе на переносице с каждой секундой. — Хочешь сказать, что за два года у тебя ничего не вышло, а тут получится? Два гребаных года, — он опять отворачивается к окну, и все, что сейчас хочется сделать Коуши, это обнять его со спины и разреветься за собственную глупость, но нельзя. Он уже знает, к чему это ведет, уже чувствует наступающее на пятки одиночество, уже ощущает во рту кислый вкус разлуки. — Я смогу это сделать, — вновь пробует Суга. — Ради дружбы я смогу забыть того тебя, которого любил. — Зачем ты рассказал мне об этом? — Савамура накрывает лицо ладонями, теперь его голос слышится приглушенно. — Если хотел оставить, как было, не следовало начинать этот разговор. Да, он уже это понял. Еще тогда, когда его глаза впервые заслезились при виде сосредоточенного Дайчи и его пушистых ресниц. Еще тогда, когда его пальцы методично нажимали на кнопки джойстика, пока он пытался победить того чертового монстра в игре. Еще тогда, когда Савамура спросил, все ли в порядке, надо было затолкать эти бессмысленные слова себе в глотку и подавиться. Как будто бы он этого не понимает. Что шансов никаких, что воспоминаний не будет, что фотографий новых не появится, а старые теперь будут бередить сквозные раны в сердце своими нарисованными улыбками. Что все те многочисленные «было» будут не более, чем жалкими заплатками. — Пожалуйста, Дайчи, — Суга касается влажными холодными пальцами до запястья Савамуры, но тот отдергивает руку и отходит на несколько шагов по направлению к двери. — Ты не сделаешь этого. Чего он не сделает, оба понимают в давящей на барабанные перепонки тишине. Каждый додумает то, что может, и каждый останется при своем, словно только так и возможно. — Ты не имел на это права, — Дайчи трясет головой, и наконец Суга замечает и в его глазах подкашивающий колени блеск. — Я правда думал, что так будет правильно, — Коуши трясет от накатывающей паники, которая надрезает в его организме все нервы и заставляет сходить с ума. — Я обещаю, что не буду напоминать тебе об этом. Большая ладонь Дайчи ложится на металл ручки и сжимает. Сугавара же вместо того, чтобы броситься следом, оседает на пол, не находя в себе мужества настоять на своем. Все аргументы неожиданно кажутся детским лепетом, крошатся под тяжестью слов Дайчи и испаряются в атмосфере без права на возрождение. Суга был не прав, позволив своей слабости разрушить все, что было между ними, но теперь это не имеет никакого значения. — Нет, — тихо говорит Дайчи, и мир вокруг рушится. Придавливает их обоих к полу обломками, перекрывает кислород и не дает умереть, хотя по большому счету сделать это — раз плюнуть. В голосе Савамуры неприкрытое сожаление, оно добавляет к общему состоянию Суги налет вины и осознанной безнадежности. Пол плывет под коленями, а тошнота все же подходит слишком близко. Коуши мутит от осознания того, что он натворил. Дайчи закрывает дверь почти бесшумно, так же, как делал это всегда, когда не желал нарушать сон Суги или отвлекать его от занятий, только теперь Сугавара желает, чтобы чертову дверь хлопнули с такой силой, чтобы она слетела с петель. Чтобы он мог видеть спину Дайчи, смотреть ему вслед и умолять вернуться, но дверь стоит целехонькая на своем месте и даже не пытается сдвинуться на гребаный миллиметр. «Прости, я был не прав», — крутится на языке, но Суга-то знает, что это не поможет. Ничего не исправит и никак не залатает то, что разорвалось навсегда, и Коуши не винит никого в произошедшем, кроме своего «я», того, который до невозможности жаден. «Я не буду любить тебя, — вторит он себе, веря в это до белых пятен в памяти. — Забуду, выкину, вырежу, ты только останься рядом». «Я научусь жить без этого, ты только не уходи». «Ты поверь мне заново, а я пообещаю не разочаровывать тебя снова». Царапает череп так сильно, что до крови, до костей, до серой бестолковой массы, напиханной в черепную коробку. «Я буду ненавидеть тебя так сильно, как ты захочешь, только, блять, останься».