Часть 1
23 ноября 2021 г., 13:02
Она стояла на пороге простого белого дома и пыталась убедить себя, что имеет полное право быть здесь. Рука дрожала, когда она вытащила ее из кармана и подняла, пальцы сжаты в кулак, вся ладонь всего в нескольких дюймах от черной деревянной двери.
Она судорожно выдохнула, опустила руку и снова повернулась, отворачиваясь от дома.
Она занималась этим уже больше часа, и каждый раз, когда отворачивалась, все сомнения, что когда-либо жили в ней, каждая неуверенность, о которой она когда-то тихо думала, поднимались все выше и выше к самому центру ее сознания.
У нее не было права быть здесь, но ей больше некуда было идти. Она была уверена, что ее не встретят радушно, но больше ей не к кому было обратиться. Не сейчас. Уже нет.
Когда-то она сбежала, испугавшись сомнений, осуждения и представлений общества о том, что правильно, а что нет, но сейчас она была здесь.
Может быть, это что-то да значило?
Нарцисса сделала долгий, глубокий вдох, расправила плечи и снова повернулась к двери.
Она — она всегда будет — чертовой Малфой, а до этого она была — и остается — Блэк, а Блэки и Малфои не отступают и уж точно не позволяют ничему вставать на пути к тому, чего они хотят.
Она снова подняла руку и постучала — три быстрых, резких удара по дереву, словно имела полное право стоять на этом крыльце.
Прошло некоторое время, прежде чем она услышала шаги, будто женщина внутри нарочно тянула время.
Возможно, так и было. Вряд ли она не знала, что Нарцисса стояла у ее двери так долго. Она всегда была одной из самых проницательных и умных людей, которых знала Нарцисса.
Дверь открылась, и дыхание словно покинуло ее тело.
Война состарила женщину перед ней так же, как и ее саму. Светло-каштановые волосы теперь были прорежены сединой, словно женщина больше не утруждала себя тем, чтобы полностью ее скрывать. Глаза, когда-то такие любящие и добрые, казались затвердевшими и холодными.
— Здравствуй, Нарцисса, — сказала она, и ее голос был холодным, официальным, почти таким же, каким их мать приветствовала людей, которых не одобряла.
— Здравствуй, Энди.
Андромеда Тонкс моргнула, услышав шепот детского прозвища, которым ее когда-то звали среди ночи, когда они были только вдвоем, одни против всего мира.
Сестры теперь смотрели друг на друга. Нарцисса видела вопросы в глазах Энди. Зачем ты здесь? Почему пришла? Как ты могла прийти? Почему сейчас, после всего?
Но та не задала их. И не захлопнула дверь перед ее носом. Вместо этого она отступила, приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы кто-то мог проскользнуть внутрь, и все тем же официальным тоном спросила:
— Хочешь чаю?
— С удовольствием, — без колебаний ответила Нарцисса и проскользнула в узкую щель двери, в дом, куда она никогда не думала ступить, и куда еще полгода назад ни за что бы не захотела войти, даже если бы знала о его существовании.
***
Дом Андромеды был почти полной противоположностью ее собственному. Или, по крайней мере, тому, который она когда-то считала своим. Пока Министерство не пришло и не конфисковало его, вытолкнув ее прямо на собственный газон, пока стыд жег ее щеки от унижения. Она старалась держаться так же гордо и уверенно, как ее воспитывали, обещала превратить их жизнь в ад, если они не прекратят, но они не прекратили, и в конце концов она аппарировала прочь, сбежав из жизни, к которой больше не принадлежала, бессильная что-то изменить. Ее дом — тот, где она жила с мужем и сыном, — мог казаться посторонним холодным, строгим, формальным, но для нее он никогда таким не был. Портреты на стенах, ценные предметы на полках — все это было воспоминаниями о том, кем они были и откуда пришли. Этот дом видел более пышные приемы, чем почти любой дом в волшебном мире. Новогодние балы и волшебные рождественские праздники. Самые известные ведьмы и волшебники проходили через эти двери, восхищаясь каждой комнатой и каждой вещью, а Нарцисса всегда улыбалась им и приветствовала в своем доме. Дом Энди был маленьким. Крошечная гостиная рядом с крошечной кухней, от которой отходил крошечный коридор, ведущий, наверное, к крошечной спальне и крошечной ванной. Все было аккуратно и чисто, но слишком… слишком много всего. Слишком много вещей, слишком много цветов. Слишком много огромных подушек на огромном диване. Слишком много посуды, набитой в стеклянные шкафчики. Слишком много фотографий на стене. Нарцисса заставила себя не смотреть на них. Она не хотела видеть мужчину, в чьи объятия когда-то ушла ее сестра. Не хотела видеть дочь, которая у нее была. Ни зятя, которого никогда бы не приняли в приличном обществе. Она не хотела видеть, что нигде на этой стене нет ее собственного лица. Ни лица другой сестры. Ни родителей. Не хотела видеть, что она не стоит даже воспоминания, даже сейчас, когда у Энди тоже никого не осталось. Она села туда, куда указала Энди, — на чрезмерно мягкое кресло у маленького деревянного столика. Энди поставила перед ней кружку дымящегося чая и села напротив. Она не сказала ни слова, но снова Нарцисса видела вопросы в ее глазах. Зачем ты здесь? Почему пришла? Как ты могла прийти? Почему сейчас, после всего? Они смотрели друг на друга, и это было почти как смотреть в прошлое. Их взгляды встретились над краями кружек. Сладкий напиток с корицей согревал горло и грудь, но что-то еще согревало их пальцы и ступни, заставляло румянец подниматься к щекам и шее. Они поставили кружки одновременно и наклонились друг к другу, глаза заискрились, на губах заиграла улыбка. Руки скользили, исследовали, пока они падали в море одеял, расстеленных на полу. Их собственный маленький оазис. Вдали от всех и всего. Только они вдвоем. Вместе. Навсегда.***
Нарцисса моргнула, отгоняя воспоминание. Она не думала об этом конкретном моменте годами, но солгала бы себе, если бы сказала, что не вспоминала обо всем остальном. Но она всегда задвигала прошлое подальше, запирала его в коробке внутри себя. В коробке, которую держала закрытой, чтобы никто не узнал. Что бы подумал Люциус, если бы узнал? Что бы подумал Драко? Что бы подумали люди, приходившие к ней в дом и восхищавшиеся ее вещами и красотой? Но почему ее всегда так волновало чужое мнение? Тишина между ней и Энди тянулась, и единственным звуком был тихий звон кружек, когда они ставили их на стол и тут же брали снова, лишь бы не пришлось что-то говорить. Но Нарцисса пришла сюда не для того, чтобы сидеть напротив сестры и молчать. Разве она не потеряла уже слишком много, чтобы хотя бы не попытаться? Она собрала все свое мужество и поставила кружку с решительным стуком. — Мне так жаль твоего мужа и дочь, — сказала она. Андромеда посмотрела на нее поверх кружки, медленно опуская ее от губ и ставя на стол. — Ты даже не знала их. Ее голос все еще был холодным, все таким же официальным, без следа той девушки, что когда-то смеялась с ней и целовала ее, когда никто не видел, пряталась с ней под одеялами и рассказывала, какой будет их жизнь, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы делать то, что хотят, и не заботиться о чужих ожиданиях. — Я знаю, — ответила Нарцисса. — Но я знаю, каково это — … Ее слова оборвались, когда глаза сестры сузились. — Поэтому ты здесь? — сказала она. — Потому что потеряла все? Не думай, что я не знаю: ты лишилась своего особняка, и никто не хочет нанимать жену Пожирателя Смерти, которая ни дня в жизни не работала. Ты проснулась сегодня утром и подумала: может, Энди приютит меня? Уж она-то должна. — Нет, — сказала Нарцисса, но не стала ничего объяснять. Что тут можно было сказать, чем защититься в такой момент? Она могла бы рассказать сестре, что Люциус изо всех сил старался заботиться о семье, и что его смерть, вместе со смертью Драко, почти уничтожила ее. Могла бы сказать, что пыталась жить дальше, но каждый день был наполнен такой скорбью, отчаянием, сожалением и болью, что ей едва удавалось заставить себя встать с постели. Сожаление о том, что не защитила единственного сына. Сожаление о том, что не заставила Люциуса вытащить их из-под власти Темного Лорда, когда еще был шанс. Сожаление о том, что издалека наблюдала, как сначала забрали ее сына, а потом мужа. Сожаление о том, что сбежала, когда их не стало, не выбрав ни одну сторону и став чужой для обеих. Сожаление, сожаление, сожаление. Так много его. В голове и в сердце. Давит на нее. Каждый день. Разъедает изнутри. Каждый час каждого дня. Сожаление о решениях, принятых так давно. Слишком боялась собственных чувств. — Ты лучше нее! — когда-то кричала ей Беллатрикс, а Беллатрикс была ее старшей сестрой, так что, конечно, она ей поверила. Потому что не поверить было слишком трудно. Потому что стать изгнанницей для собственной семьи, друзей — было слишком страшно представить. И потому она сбежала — к первому мужчине, который любил ее, и которого могла полюбить она. Без слова. Без разговора. В ночь перед уходом они с Энди были вместе — сладкие поцелуи и еще более сладкие прикосновения под одеялом, и когда все закончилось, она упала в объятия сестры, прижалась к ней так крепко, как только могла, чувствовала ее поверхностное дыхание у своего уха, их тела, прижатые друг к другу, и поклялась себе, что никогда не забудет. Но как она могла знать, что помнить окажется слишком тяжело? Как могла знать, что меньше, чем через год сестра сбежит с магглорожденным? Что сестра, которую она любила больше всего на свете, будет изгнана из их семьи и из их жизни? Как она могла знать, что ей придется забыть, чтобы сохранить рассудок? Как могла знать хоть что-то из этого? Как? И как могла бы объяснить это сестре сейчас? Поэтому она не стала. — Я хотела тебя увидеть, — сказала она. — Я все еще люблю тебя. — С чего ты решила, что я все еще люблю тебя? Слова были как лед, вонзились прямо в сердце. Но она была Малфой, а до этого Блэк, и она была сильной, и давно научилась держать настоящие чувства под контролем. — Ни с чего, — ответила она. — Но мне нужно было узнать. Она поставила кружку на стол и поднялась на ноги. — Спасибо за чай, — сказала она максимально спокойным голосом. — Мне правда жаль твоего мужа и дочь. Я желаю тебе мира. Я больше не побеспокою тебя. Она развернулась и вышла из кухни, идя так медленно, как только могла. Вышла через парадную дверь и аппарировала обратно в захудалую гостиницу, где жила, успев запереться в своей крошечной комнате, подальше от чужих глаз, прежде чем слезы покатились по щекам.***
Оказалось, что в сейфе Гринготтса осталось больше денег и сокровищ, чем Нарцисса думала. Этого не хватило бы, чтобы сохранить дом или прежний роскошный образ жизни, но хватило на скромное жилье, далеко от прежних мест и людей, которые ее знали. Хватило, чтобы начать заново, в городке, где люди занимались своими делами и не обращали внимания на то, что она держится особняком. Она научилась готовить и ухаживать за садом — тому, для чего раньше у нее были слуги, — и старалась не зацикливаться на прошлом, которое не могла исправить. Но одни дни были лучше, другие — хуже. Иногда она не могла встать с постели, боясь, что если попробует, то просто разрыдается. Иногда все, что она могла, — это смотреть на старые фотографии, где сын и муж машут ей, и чувствовать, будто ее сердце действительно разбито. А иногда она открывала маленький дневник, о котором никто никогда не знал, и доставала фотографию из потайного отделения на задней обложке. В тот день, когда сестра сбежала с магглорожденным, их мать выбросила все ее вещи и потребовала, чтобы Нарцисса и Белла сделали то же самое. Но она не смогла совсем отказаться от воспоминаний. Фотография была старой, выцветшей. Снята на семнадцатый день рождения Энди. Нарцисса, Белла и Энди — руки на плечах друг у друга, смеются, улыбаются, танцуют. В ту ночь, когда был сделан снимок, они с Энди впервые по-настоящему были вместе. Она помнила неловкие пальцы и нервный смех, но ничего никогда не казалось ей таким правильным. Вот почему она никогда не выбросила фотографию. Если бы девочки на ней знали, что их ждет, какой будет их жизнь… Теперь Нарцисса держала фото на каминной полке нового дома, рядом с фотографиями Драко и Люциуса. Почетное место в ее сердце. Там, где им всем и было место.***
Нарцисса прожила в новом доме уже шесть месяцев, когда прозвенел дверной колокольчик. Раньше к ней никто не приходил, и, честно говоря, никто из прежних знакомых даже не знал, где она теперь. Если им вообще было дело — в чем она сомневалась. Они перестали писать ей, как только поняли, что ее деньги, а вместе с ними и положение, исчезли. Она открыла дверь и уставилась на женщину на пороге, несколько раз моргнув, чтобы убедиться, что ей не мерещится. Она выглядела иначе, чем тогда, в своем доме, всего несколько месяцев после трагедии. Волосы снова были мягкого каштанового цвета, а глаза — добрыми. Она улыбнулась сестре, и лицо ее излучало тепло и любовь, как Нарцисса и помнила. — Энди, — выдохнула Нарцисса. — Здравствуй, Цисси. Можно войти? Даже голос снова стал прежним — голосом той доброй, заботливой женщины, какой она всегда была. Нарцисса кивнула и шире открыла дверь. Сердце гулко билось в груди. Зачем она пришла? Почему сейчас? — Хочешь чаю? — Если не трудно. — Ничуть. Они сели за маленький кухонный стол Цисси — поцарапанный, потертый. Она купила его в маггловском магазине подержанной мебели. Все время старалась не думать, что сказал бы Люциус, увидев ее. Но ей хотелось верить, что он гордился бы тем, что она выживает. Энди оглядела маленький дом. — Милое место, — сказала она. — Хотя, полагаю, оно совсем не такое, к какому ты привыкла. — Для меня вполне достаточно, — ответила Нарцисса. Энди поставила кружку на стол. Ее глаза были мягкими. — Прости, — сказала она, и Нарцисса совсем не ожидала услышать эти слова. — За то, как я вела себя, когда ты приходила. Я не ожидала… Мне не стоило быть такой жестокой. — У тебя было на это право, — тихо сказала Нарцисса. — Нет, — покачала головой Энди. — Я была не единственной, кто когда-то был молод. Но я всегда мечтала сбежать. А ты мечтала о жизни, как у матери. И когда Белла пригрозила рассказать ей о нас… Энди протянула руку и накрыла пальцы Нарциссы своей ладонью. Теплой. Успокаивающей. — Мне жаль только одного — что ты не сказала, что выбираешь его. Но я понимаю, почему ты так поступила. Слезы выступили на глазах Нарциссы, когда воспоминания о давней жизни хлынули в сознание, словно кто-то включил фильм без ее разрешения. Как Белла стояла там и кричала на них, пока они обе были наполовину обнаженными, и простыня едва прикрывала их тела. Как она сказала, что расскажет матери и отцу. Как их будут высмеивать, презирать. Как даже в чистокровном обществе это считалось непристойным. Как их выгонят, бросят. Как они станут ничем не лучше тех грязнокровок, с которыми учились в школе. Как Энди умоляла ее, говорила, что они смогут найти выход, что смогут заставить Беллу понять. Как никто другой никогда не поймет. Как той же ночью она пошла к Люциусу, так явно расстроенная. Как солгала ему, сказав, что дело в родителях — что они слишком строгие, слишком жестокие, а сестры слишком безумные. Как он тут же предложил ей выйти за него замуж, и как она согласилась. Как она собирала вещи посреди ночи. Как в последний раз пробралась в постель к сестре. Как Энди подумала, что она выбрала ее. Как она ушла и больше не оглядывалась, пока мать не прислала ей письмо с новостью о предательстве Энди по отношению к их роду. — Я никогда не хотела причинить тебе боль, — прошептала теперь Нарцисса. — Я так сильно тебя любила. Я не знала, как… — Я знаю, — сказала Энди. — Прости. — Тебе не за что извиняться. Энди, все еще накрывая ее руку своей, сжала пальцы. — Если бы ты не ушла, у меня не было бы мужа и дочери. У тебя не было бы мужа и сына. Я знаю, ни одна из нас не променяла бы эти воспоминания. — Я могла сделать лучший выбор, — сказала Нарцисса. — Да, — ответила Энди. — Я тоже.***
Энди осталась в тот вечер на ужин. А потом осталась на ночь. Ушла домой только после рассвета, но все уже было иначе. Они потеряли все остальное, и теперь у них осталось только время. Время говорить и делиться историями — о жизни и любви. Время вспоминать и прощать. Время узнать друг друга заново, такими, какими они стали, заменяя воспоминания о тех, кем когда-то были. Прошло два месяца с тех пор, как Энди появилась на пороге Нарциссы, когда однажды вечером, сидя рядом на маленьком удобном диване, она наклонилась, убрала длинные светлые пряди с ее лица и мягко поцеловала в губы. Они быстро избавились от одежды, а потом не спешили — касались и исследовали тела, которых не видели годами, и те части, которых не знали вовсе: новые морщины, новые шрамы, новые раны долгой жизни. Через несколько часов они полностью слились друг с другом, все на том же маленьком диване, а потом заснули, голова Нарциссы покоилась на груди Энди. Утром их разбудил солнечный свет. Энди поцеловала ее в щеку, надевая одежду. — Скоро увидимся, — сказала она и, повернувшись, исчезла в воздухе. Нарцисса улыбнулась месту, где только что стояла сестра, когда что-то привлекло ее внимание. Она подняла взгляд и увидела, как Люциус и Драко с фотографии на каминной полке улыбаются и машут ей. Ей показалось — а может, это было лишь воображение, — что они гордятся ею, рады, что, хотя часть ее жизни исчезла, не все потеряно. Она коснулась пальцами губ и послала им воздушный поцелуй. Это была не та жизнь, о которой она мечтала — ни в юности, ни будучи замужем, — но это была ее жизнь, и впервые почти за год после того, как у нее отняли мужа и сына, она была с этим согласна.
