В клетке

       — Ох, дорогой, посмотри на себя. Ты же просто развалина.       Голос Ригга слышен где-то на периферии, как будто сквозь толщу воды. Такой насмешливо-обеспокоенный ласковый голос, змейкой заползающий куда-то за шиворот. Ригг сам весь похож на змею, заключающий жертву в свои цепи-кольца, готовый безжалостно впрыснуть яд.        — Если бы ты только попросил с самого начала, мы бы с радостью помогли тебе.       Ещё до того, как зрение полностью восстанавливается, Первый узнаёт его фигуру по неясным очертаниям — высокую, почти полностью чёрную. Слева от него стоит Урд. Они схватили Первого, поймали в свою хитроумную ловушку. Они оба хотят объяснений.        — Ты ведь пообещал нам, отец.       Он много, что и кому обещал. Рай для вампиров так и не наступил, у Шиноа так и не выросла грудь как у сестры, чёрное солнце не воссияло. Пока что не воссияло.        — Или ты снова обманул нас? Ты ведь всегда и всем лжешь, да?       Мир устал от его лжи. Мир устал — пора бы ему окончательно кануть в небытие с остатками человечества. Мир устал, и Первый устал тоже. Он слишком долго живёт, слишком долго борется.        — Или, может, тебе нужно собраться с мыслями? Ах, не переживай, мы ведь ждали сотни лет — можем подождать ещё немного, как считаешь?        Ригг продолжает смеяться. Он подходит ближе — его фальшивые чёрные глаза блестят в предвкушении, его душа источает желания, и даже если они стократ слабее человеческих, Первый отчётливо ощущает их. Ему не нужно забираться в глубины этой тёмной отравленной души, чтобы прочесть их, — они на поверхности, слишком очевидны. Вампиры бесчувственны, ведомы лишь жаждой крови — ложь, в которую верить проще и удобнее. Впрочем, от жажды крови действительно никуда не деться.        — Раз уж ты решил взять небольшую паузу, мы отнесёмся к этому с пониманием. Всё-таки, старикам вроде тебя, должно быть, непросто вспомнить такие давние события. Но ты уж постарайся, дорогой папочка, раз обещал. В конце концов, есть ещё множество вещей, которые я так давно хотел сделать, когда наконец доберусь до тебя.       Желания Ригга слишком очевидны. Слишком по-человечески преметивны и скучны — Первый давно уже пресытился подобным, столько лет окружённый человеческими «хочу» теряющих рассудок поколений Хиираги.        — Ригг, не стоит. Это плохая идея.       Урд осторожнее и предусмотрительнее своего «брата». В конце концов, кто-то всегда должен урезонивать не в меру увлекающегося Ригга. Но похоже, не в этот раз.        — Не переживай. Ты ведь говорил, эта клетка достаточно подавляет его силы. Он при всём желании не сумеет мне навредить или как-то вырваться отсюда. Это были твои слова, братец.       В глазах Урда плещется отвращение, смешанное со смутным беспокойством. Но в своих словах он уверен — Урд никогда не бросает их на ветер.        — Не заигрывайся.       Он говорит это через плечо и уходит, пропадая из поля зрения. Недалеко, впрочем — для вампира это смешное расстояние, преодолеваемое в несколько прыжков. В случае необходимости ему не потребуется и десяти секунд, чтобы оказаться здесь снова.        — Я ждал, отец. Так долго ждал. Ты ведь хорошо знаешь это чувство, пожалуй, лучше меня. У тебя было всё время этого мира, а у меня сейчас жалкий час или два, так что уж не обессудь.       Ригг совсем близко. Он смотрит в глаза и улыбается. Первый чувствует небольшие колебания в его желаниях — будто лёгкий озноб, если о душе вообще можно сказать что-то подобное. Затем Ригг входит в клетку. Бесстрашие на грани абсурда, но нет, он знает, что сейчас ничем не рискует. Первый ранен и ослаблен настолько, что даже не способен призвать свои косы.        — Ах, ну что за прекрасное зрелище. Тысячи лет я гонялся за тобой, за недостижимой целью, и вот ты здесь. Ты наконец обратил на меня своё внимание.       Его голос дрожит, вопреки, должно быть, его собственным ожиданиям. И в этой дрожи столько живых эмоций, сколько уж точно не должно быть у вампира. Желания разгораются, почти осязаемо излучают свет и тепло — совсем как у людей, — вьются хаотично закручивающимися кольцами, пульсируют. Слишком много живого для того, кто давно уже мертв.        — Ну что за великолепие!       Если бы у Ригга билось сердце, его пульс, вероятно, участился бы многократно. Словно во сне он протягивает ладонь и легко касается чуть выше локтя. Руки Первого подняты, скованы над головой, и ничто сейчас не мешает дотронуться до холодной гладкой кожи. Пальцы аккуратно оглаживают её, словно проверяя, действительно ли всё происходит по-настоящему, а затем сжимаются, охватывая руку в кольцо — настолько она тонкая. Сдавливают сильнее, ещё сильнее — в конце концов, пальцы протыкают кожу и впиваются глубже. Ригг копошится ими в свежей, стремительно регенерирующей ране, не давая ей закрыться. Затем, наконец, отпускает. Он разглядывает свою испачканную ладонь так, словно только что прикоснулся к божественному.        — «Если не вложу перста моего в раны, не поверю».*       Ригг верит. Он подносит пальцы к лицу и осторожно слизывает кровь, пробуя на вкус. Улыбается.        — Такая же, как и тогда, — Ригг блаженно прикрывает глаза, — такая же омерзительная, как будто вкушаешь от трупа.       Ригга ведёт. У него подрагивают ладони и лихорадочно блестят глаза. Его желания сходят с ума и становятся практически осязаемыми. Цепь, удерживающая руки Первого ослабевает, позволяя опустить их, ещё одна тянется от Ригга, оплетает лодыжку, резко дёргает вперёд, заставляя Первого упасть на спину. А спустя миг, цепь на руках снова натягивается, оставляя подвижной только одну ногу.       — Ах, ну же, посмотри. Какой же ты жалкий сейчас, милый папочка! Великий Первый Основатель лежит брюхом вверх и не может толком пошевелиться. Умора.       Ригг рассматривает словно распятое на дыбе тело ещё какое-то время, отпуская насмешки. Затем опускается, будто бы почтительно, и берёт свободную от оков ногу под колено, тянет вверх. Лёгкая ткань опадает складками, обнажая бедро. Ригг думает, что никогда ещё за эти века не видел их «отца» раздетым. Руки чуть выше локтя, лицо, шея — и только. Первый всегда носит длиннополые объёмные одежды, укрывается слоями тканей, словно божество, чьё идеальное тело не дозволено созерцать презренным смертным, или дева, блюдущая своё целомудрие. От таких мыслей Риггу становится смешно, он задирает подол выше и проводит пальцами по внутренней стороне бедра вверх, оглаживая колено и голень.        — Забавно было бы оторвать тебе ноги, — доверительно делится Ригг, не прекращая поглаживать вверх-вниз, вверх-вниз. — Для того, чтобы рассказать нам правду, они ведь тебе всё равно не понадобятся.       Колени у Первого острые — Ригг ощущает каждую косточку, когда прикасается губами, затем ведёт немного вниз и вбок. Кожа идеально гладкая и тонкая, не имеющая совершенно никакого вкуса. Ригг вспарывает её клыками, и вкус наконец появляется. Он оставляет отрывистые укусы-поцелуи — вниз, вниз, — которые тут же затягиваются, едва успевая испачкать. Ригга накрывает с головой, он захлёбывается этим странным чувством, не выдерживая где-то на середине, впивается глубоко и начинает пить. Кровь Первого основателя опаляет горло, горчит, отвратительная на вкус — совсем не такая, как у живого человека.        Не как у живого. Не как у человека.       Самая восхитительная кровь, которую Сайто когда-либо пробовал.       Он с трудом заставляет себя оторваться. Клыки выходят из раны с громким хлюпаньем, как если бы Ригг решил оставить засос. Место укуса заживает почти мгновенно, но Ригг этого не видит. Он смотрит на лицо своего «отца». На его красивое, идеальное лицо, безразличное, словно погребальная маска. Первый не улыбается и не злится, он спокоен. Нет, ему просто всё равно. Он даже не смотрит на Ригга. Снова. Это приводит в бешенство.       Ригг бьёт наотмашь, плохо рассчитывая силу. Позвонки хрустят, когда голова Первого проворачивается под неестественным углом, едва не отрываясь от тела.        — Ах, прости, папочка, немного перестарался.       Первый даже не удосуживается повернуть голову обратно, чтобы дать шее срастись как надо. Риггу мимолётно думается, что было бы забавно, прирасти она неправильно. Было бы забавно переломать его всего и оставить срастаться как попало, чтобы левая нога, к примеру, торчала коленом из правого плеча. Много ли тогда останется от ангельской красоты этого совершенного тела? Много ли останется от его божества? От его обожаемого «отца»? От его ненавистного прародителя? Для того, чтобы говорить, и вовсе хватит одной только головы.        — Посмотри.       Но Первый не смотрит.       — Ну же, посмотри. Взгляни на меня снова. Обрати внимание.       Голос Ригга всё также насмешлив, но в эту насмешку вплетаются нервные, истерические, отчаянные нотки — их не услышать человеческому уху. А Первому безразлично.        — И о чём же ты так усердно думаешь всё это время? — Ригг насильно поворачивает его голову, заставляя смотреть прямо на себя. — Неужто пытаешься вспомнить своим никчёмным старческим разумом всё, что ты должен нам рассказать?       Ах, нет, разумеется, нет — такие, как они, такие, как он, никогда ничего не забывают. Ригг наклоняется к его лицу, низко-низко.        — Или переживаешь за Ю и Мику? Переживаешь, как бы кто не помешал тебе воскресить своего чёртова выблядка, да? Расскажешь об этом подробнее? Нам с Урдом не терпится узнать, что это вообще такое и как ты умудрился это выродить.       Ригг выбирает самые грубые слова, провоцирует. Он выплёвывает их прямо в губы своему ненавистному «дорогому папочке», последние — смазанно, неразборчиво, засовывая их в рот вместе со своим языком. Он целует Первого напористо, властно, нарочно раня клыками, снова и снова, чтобы чувствовать опьяняющий вкус его крови. Поцелуй похож на изнасилование, но Ригг, сам до конца не осознавая этого, сентиментально пытается вложить в него всю ту злобу, обиду, боль и детское обожание, которые накапливал и носил в себе эти бесконечно долгие века. Он так увлекается, что сам едва замечает, как от губ переходит к шее, раздирая её клыками и наслаждаясь, пожалуй, самой лучшей кровью из всей, что он когда-либо пил.        — Ну что за мерзостная дрянь, в самом деле? Зачем ты только нас этим напоил? — восклицает Ригг, отрываясь, наконец, от растерзанной шеи. — Попробуй.       Он зачерпывает из стремительно заживающей раны и капает вязкой кровью прямо на лицо. Темные кляксы пачкают кожу, белую как фарфор, часть действительно попадает в рот.        — Ах, разве ты не голоден? Я выпил столько твоей крови сегодня, ты должен был бы уже превращаться в демона, если бы им и ни был, — Ригг усмехается, размазывая кровь по лицу Первого хаотичными неровными узорами, на манер боевого раскраса. Ему хочется сломать идеально ровный нос, засунуть пальцы в глазницы и вырвать, выдернуть, выдавить, выколоть — лишь бы не видеть больше это безразличие от того, кто не удосужился наполнить его жизнь смыслом.       «Да что ж с тобой не так-то?» или «Что ты, чёрт возьми, вообще такое?» Эти вопросы застревают в горле. Это существо перед ним, под ним — не человек, не ангел, не вампир, не демон, не отец.       «Мерзость, отвергнутая Небесами, породившая такую же мерзость. Вторых, Третьих… легион».       Ригг горько усмехается. И вместе с ним в его голове усмехается Ферид. «Ах, милый папочка, ты такой же, как и я»… нет, «Я такой же, как и ты. Весь в тебя».        — Я весь в тебя, — Ригг произносит это одними губами, — а он весь в меня. Ненавижу вас обоих.       Мерзость, породившая мерзость, породившую мерзость.       — Если бы мы с тобой оба были живыми людьми, я бы трахнул тебя как дешёвую шлюху, — честно и без экивоков признаётся Ригг, доверительно глядя в глаза своему «отцу». «Мы с тобой», говорит он, тем самым отчаянно пытаясь поставить себя на один уровень со своим божеством. «Если бы были людьми». «Если бы были живыми». Слишком много «если бы» для того, чтобы хоть что-то из этого стало правдой. Слишком много всего.        — Ну же, я унизил тебя едва ли не всеми возможными способами, и даже сейчас ты ничего мне не скажешь?       Ригг в отчаянии.        — Посмотри же на меня, — даже если Первый смотрит, он не видит, не замечает, не хочет замечать. Всё это время — жестокое, безжалостное равнодушие.       Ригг ждёт, не отрывая взгляда от испачканного в крови лица, от по-прежнему спокойных золотистых глаз, словно излучающих мягкий, рассеянный, ледяной и мёртвый свет.       Вампир Шика Маду… Нет, демон Шикама Доджи… Нет, ангел, падший серафим, сжаливается. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, и, хотя взгляд всё такой же безразличный, мимолётное снисхождения рождается где-то в глубине его глаз: вопрос без вопроса — так что же Ригг надеется услышать?        — Наслаждайся.       Первый говорит это и замолкает. Только это, одно слово, единожды проявленная милость, больше похожая на издёвку. Но Риггу этого хватает. Ригг в отчаянии.       Он хватает Первого за волосы, грубо разворачивая лицом вниз, не заботясь о том, как хрустит снова сломанная шея, как неестествено выворачиваются скованная нога и руки. Ригг тянет, тянет за волосы, наматывает густую толстую косу себе на предплечье, за бесформенные одежды — ткань трещит и рвётся, оголяя больше и больше кожи под ней. Тянет руками, тянет цепями, бесчисленным множеством цепей. Дерёт, протыкает спину, будто надеясь обнаружить там крылья — найти, докопаться и выдрать их с мясом, рассыпая перья повсюду. Утыкает Первого головой в металлическое днище клетки, снова и снова бьёт лицом о зачарованную сталь, цепями заставляет встать на колени — унизительная поза, но возможно ли вообще унизить существо, возвышающееся над ним, над ними всеми, над целым миром, утопленном в крови и пепле, как божество?       Ригг ликует. Он наконец дорвался до этого совершенного тела, ему до иступления хорошо и в то же время плохо, чертовски плохо от абсолютного безразличия. Тело — просто оболочка, которая может раствориться без следа или материализоваться вновь. Сейчас и только сейчас он может сколько угодно прижиматься, тереться, хватать, протыкать, рвать, раздирать её. Но душа остаётся всё такой же далёкой, непонятной, недостижимой, как бы Ригг ни старался докричаться до своего «отца».       «Я хочу твоей любви».       «Я хочу понять».       «Я хочу умереть».       Ригг не говорит ничего из этого. Ригг в отчаянии.