Лучше

Дурацкие песни о любви. Вот, что Даня ненавидит искренне и от всей души. Всем сердцем. Потому что любовь в его понимании это нечто такое, что даётся далеко не всем. Словно в награду. Или в наказание, тут уж кому как повезёт. Относительно своей жизни он хочет — действительно хочет — поверить, что любовь существует. Но все, что он видит год за годом — синяки на руках у матери, хмурое лицо отца и нескончаемую вереницу «фанаток» футбола, желающих склеить миленького мальчика с кукольным лицом, от которых приходится порой чуть ли не отбиваться. И ни к одной — вообще — Даня не чувствует ровным счетом ничего. Кроме юношеского пыла и неуверенности, которая неожиданно настигает его каждый раз, когда он оказывается с кем-то в постели. Разок даже с парнем пытался, было дело. Но… тоже ничего. Совсем. Короче, лажа какая-то с этой любовью. Видимо, Даня для нее не создан. О Никите Бойко из центра, которого он когда-то давно пиздил ради классного тик-тока и который теперь является его другом, Даня старается не думать. Потому что тогда придется подумать и о том, что с друзьями не делают того, что делали они вчера ночью. И уж точно с друзьями не колошматит так сердце от любого прикосновения. Даня явно болен головой. Иначе не объяснить тот факт, что ему реально нравятся гематомы на спине у Никиты. То, что Бойко считает уродством, Даня признает частью Никиты. Частью его жизни. Отчасти потому, что и сам Даня живет примерно так же. Да, локации другие, но суть одна. Они все в этом центре просто ненужные дети. Только Даня понимает это позже остальных. *** Когда Даня выходит из душа и не наблюдает в своей квартире Никиту, не сказать, что он сильно удивляется. Но, определенно, где-то под рёбрами зудит от мысли, что они не поговорили, а вместо этого Бойко просто сбежал. Довольно трусливо с его стороны уходить вот так. Это даже странно. Избегать проблем это совсем не про Никиту. Хотя откуда Даня может знать? Они знакомы всего ничего. Даня подходит к зеркалу и опускает руки на уродского вида комод — его покупала ещё одна из его бабушек вроде. Смотрит на себя в зеркало. Очевидно, что бурные вечер и ночь ему не приснились. Во всяком случае, следы на его теле — Даня почему-то очень надеется, что они не сойдут ещё очень долго — свидетельствуют именно об этом. Дурацкое кукольное лицо сейчас искажает какая-то странная эмоция, Даня не может её идентифицировать. Он отходит от комода, взъерошивает влажные волосы и валится на измятую простынь, пахнущую вчерашним безумием. Он бы хотел, чтобы вместо того, чтобы сбегать, не попрощавшись, Никита остался в этой постели. Он бы хотел, чтобы Никита тоже этого хотел. Они бы заперлись в этой квартире, ели еду из доставки и обнимались. И, может быть, даже говорили. Не только о центре — о жизни. О любви. О будущем. Да о чем угодно, блять. Господи, как же сопливо и жалко это звучит, Макеев, соберись давай. Ты же не тряпка. Даня кладёт себе на лицо подушку и сильно-сильно жмурится. Под веками закипает непролитое и горькое.