Прикосновения

       — Мы не должны были этого делать, — бормочет Энди, уставившись в потолок. — Я надеюсь, ты это понимаешь.        — Что?        — Я буду в гостевой комнате.        Они снова не разговаривают. В самом деле. Миранду душит эта тишина, и отсутствие Энди в её доме, особенно по ночам, но она всё равно ничего не говорит. Она уходит на работу, в последний раз бросив взгляд на приоткрытую дверь пустой гостевой комнаты. Кровать застелена, и все вещи находятся на своих местах. Андреа ничего не трогала здесь. Её снова не было. Миранде очень хочется разбросать по комнате все предметы интерьера, смять постель и закричать, но она разворачивается, быстрым шагом спускаясь по лестнице.        Энди плачет до боли в ребрах. Она не хочет возвращаться в таунхаус. И она не хочет видеть Миранду, потому что её сердце снова и снова обливается кровью. Когда-то, всего какой-то год назад, она жила тем, что каждый день приходила домой, пытаясь успокоиться, когда видела Нейта. Энди знала, что он уйдет. Знала, что не сможет ничего исправить и всё равно пыталась. Она просто ждала когда он бросит её, словно ненужную игрушку, с которой больше не хотят играть, потому что выросли. Она плачет потому что не готова снова пройти через это, потому что воспоминания пустоты внутри её тела от записки на тумбочке ещё слишком живы. Девушка залпом опустошает свой бокал и падает головой на собственные колени. В этом жалком дешевом номере она чувствует себя ничтожной. Но она ничего не делает, чтобы перестать чувствовать, как жизнь медленно угасает внутри неё. Энди не хотела влюбляться. Она даже не рассматривала такой вариант, и всё же это случилось. Она вспоминает о девочках, и начинает плакать ещё больше, практически срываясь на крик.        Миранда не справляется на работе. Она знает это, но никто не замечает, потому что все думают: "Неважно что она сделает, это всё равно будет совершенство." Но Миранда не готова второй раз поднять журнал с руин. Она закрывает папку и отворачивается к окну. Там стеной льет дождь, и женщина позволяет себе улыбнуться. Она любит дождь. И она любит Энди. Но Миранда слишком плохой партнер (как показывает практика), и она не имеет права заставить Энди выбрать её. Она не имеет права заставить её отказаться от молодости и семьи ради своего эгоистичного счастья, но ей так хочется попробовать это сделать. Женщина грустно вздыхает и позволяет себе на несколько секунд закрыть глаза.

       Переход на POV Миранды.

       Рой уже тормозит перед таунхаусом, и я грустно улыбаюсь ему, поймав усталый взгляд в зеркале заднего вида. Мои ноги едва не подкашиваются, когда я выхожу на улицу, но моё глупое тело не посмеет уронить меня на этот грязный асфальт, поэтому я делаю уверенный шаг вперед и поднимаю голову. На втором этаже горит свет. Мои глаза распахиваются и надежда вспыхивает во мне так сильно, что я забываю технику дыхания, судорожно хватая воздух ртом, словно рыба, выброшенная на берег.        Как было бы хорошо снова увидеть её там. Я бы смогла всё объяснить, она позволила бы мне, она дала бы мне шанс. Я знаю это. Я просто это знаю.        В несколько шагов пересекаю расстояние от тротуара до своего крыльца и на секунду задерживаюсь у двери. А что если она ушла? Собирается уйти? Вытряхиваю эти глупые мысли из головы и открываю дверь, практически ввалившись внутрь.        В доме тихо. Слишком тихо для того, чтобы близняшки играли с Андреа. Обычно это заканчивалось шумом и разбросанными по всему дому вещами, или очередной кулинарной катастрофой на кухне, или, как это уже было, удивительно-ужасными преображениями Патриции, которая однажды вышла встречать меня с десятком маленьких хвостиков на загривке и красным лаком на когтях. Улыбаюсь воспоминанию, и в голове всплывает лицо её грумера на следующее утро. Но сегодня Патти не выходит меня встречать, и я сбрасываю каблуки, повесив в шкаф своё пальто. Моя сумка приземляется рядом, и я не спеша начинаю подниматься по лестнице. Достигнув последней ступеньки, замедляю шаг. Дверь в комнату девочек приоткрыта, из-под неё виднеется широкая полоска света, я частично могу видеть что происходит там (если бы оно действительно происходило), но вместо этого я вижу как Андреа сидит перед близняшками, подогнув ноги под себя точно так же, как они, и грустно смотрит в пол. Кто-то из них троих шмыгает носом, не могу определить кто именно, и я почти готова вмешаться, но Кэсседи начинает говорить. Я прислоняюсь к стене, по-прежнему оставаясь вне поля зрения любой их них.        — Ты уже сказала маме? — Спрашивает она, всё ещё глядя в пол. Сказала? О чем? Мои руки становятся влажными, и в груди растет омерзительное чувство, люди называют его страхом, но это больше похоже на ужас. Я замираю в ожидании ответа.        — Нет, я ещё не видела её, но я думаю она не будет против, — Против чего? Что происходит?        — А мы против! — Громко восклицает Кэролайн, и я крепче вжимаюсь в стену вдруг испугавшись, что меня могут раскрыть, — Энди, тебя могут убить, ты понимаешь?        — О, милая, меня не убьют, будь в этом уверена, — Андреа улыбается, я слышу это, но мне самой совсем не хочется улыбнуться. Моё дыхание замирает на полпути, желудок с силой сжимается, и я вдруг думаю, что могу упасть прямо тут. — Кто-то ведь должен узнать правду о том, как там обстоят дела на самом деле, верно? — Я слышу как кто-то из них шевелится, но мне не хватает смелость заглянуть и увидеть кто именно это был. Голос становится приглушенным, и я понимаю, что Андреа обняла их обеих, крепко прижав к себе.        — Энди, это война, там всегда дела будут плохи, — грустно выдыхает Кэсседи, шмыгнув носом. Из её горла вырывается всхлип и я слышу, как её сестра подхватывает плач, присоединяясь. Моё сердце сжимается, а мозг лихорадочно работает. Что всё это значит? Что происходит? Я отрываюсь от стены, собираюсь войти, но Андреа останавливает меня, снова продолжая говорить.        — Девочки, эта командировка - отличный шанс для меня. Я уверена, что всё будет гладко, там будут спасатели, и мне наверняка выдадут бронежилет, я не полезу в огонь, но кто-то должен освещать политические и военные новости, это моя профессия, понимаете? — В моей голове упал последний пазл, и картинка ясно прорисовалась. Андреа уезжает в командировку. Военную. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, но тело не слушается, мои руки тянутся, чтобы прикрыть рот, и я чувствую влагу на кончиках пальцев. Это... слезы? Я ведь не плачу, ну в самом деле. Но я тихонько шмыгаю носом, и быстро вытираю щеки. — Багдад - это не так далеко, как вы думаете, и я обещаю звонить....        — Обещай, что не бросишь нас, обещай прямо сейчас! — Кричит Кэролайн, я слышу глухой звук и понимаю, что девочки сменили положение, рухнув на колени, крепко прижавшись к Андреа с обеих сторон. Мои зрачки расширяются, и каждая клеточка внутри меня заполняется ужасом. Чистым животным ужасом. Я ничего не могу сделать. Кажется, моё сердце замирает, забыв о том, что нужно биться.        — Скажи, что ты не умрешь, что вернешься к нам, Энди, — всхлипывает Кэсседи, — ты нужна нам, и... и... и маме! Ты нужна нам всем, правда! — Моя девочка. Моя маленькая, умная девочка. Мои руки трясутся и сердце начинает колотиться так, словно готово выпрыгнуть прямо сейчас, каждый удар эхом отдает в ушах, из-за чего голова начинает кружиться, моё зрение плывёт, и слезы всё ещё катятся из глаз, но я решительно отрываюсь от стены, вытираю щёки и открываю дверь.        — Андреа, — голос тихий, холодный. Удивляюсь самой себе, но сейчас не время для самолюбования. Сердце продолжает стучать в ушах, и я чувствую новый приступ тошноты, но всё равно произношу: — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Девочки, немедленно умойтесь, я жду, что через 10 минут вы будете в постели.        — Мама, Энди... — я поднимаю руку, обрывая дочь, и бросаю на неё строгий взгляд. Девочки отвечают умоляющим, но в последний раз ещё крепче прижимаются к Андреа, прежде чем встать и уйти. Я смотрю на девушку, сидящую на коленях. Она покорно кивает, вытирая слезы и поднимаясь вслед за ними.        Идём по коридору, затем по лестнице, я веду её в свой кабинет, с замиранием сердца отмечая каждый шаг за своей спиной. Будто всё ещё верю, что она может сбежать прямо сейчас. Ведь она действительно может. Открываю дверь и оборачиваюсь, с облегчением осознав, что она всё ещё стоит позади. Жестом приглашаю войти, и Андреа коротко кивает в знак благодарности, проходя вперед. Она опирается бедрами на край стола, и опускает голову, потупив взгляд в пол, я же с глухим стуком захлопываю дверь, прислонившись к ней спиной. Это единственное, что не позволяет мне рухнуть на пол прямо сейчас. Я смотрю на неё умоляющим взглядом, взглядом, о существовании которого даже не подозревала. Я никогда не умоляю. Ни глазами, ни словами, ни чем-либо ещё, но сейчас я готова опуститься перед ней на колени. Не могу и не хочу потерять свою Андреа. Ту самую, что держит меня на поводке, безжалостно дергая за него в разные стороны.        Она продолжает молчать, сложив руки на груди, и я чувствую как по щекам катятся горячие слёзы. Мой голос охрип, и слова застревают где-то в горле, но я всё равно выдыхаю:        — Андреа, — и тогда слезы превращаются в отчаянное рыдание — Андреа, — снова выдыхаю я, практически бегом пересекая расстояние между нами. Она поднимает взгляд. Чистый, открытый, ранимый. Я обхватываю лицо Андреа обеими руками, и чувствую её слёзы на кончиках пальцев, — нет, — шепчу я, глядя ей прямо в глаза, — ты не можешь оставить меня, — её дыхание обжигает, я чувствую как она дрожит, но ничего не могу с этим поделать, лишь крепче сжимаю мягкие щёки, и начинаю покрывать поцелуями всё её лицо, — нет, нет, нет, — снова повторяю я, крепче прижимаясь губами — пожалуйста, нет, — слепо нахожу мягкие пухлые губы, и со всей жадностью целую её, всё ещё повторяя единственное слово, которое могу выговорить. Маленькое и отчаянное "нет".       Я не могу даже думать о том, чтобы отпустить её куда-либо. Не в Багдад. Зона военных действий? Она, вероятно, даже не понимает во что ввязалась. Там никто не сможет защитить её хрупкое тело от безжалостных пуль. Спасатели? Бронежилеты? Собачья чушь! Мерзкие мысли о том, что сейчас возможно последний раз, когда я вижу её живой и невредимой прокрадываются в моё сознание, но я не позволяю им задержаться дольше, чем на несколько секунд. Я не хочу собирать её по кускам, не хочу даже думать о том, что могу увидеть жалкую бумажку о том, что их где-то подорвали, не хочу каждый божий день отслеживать чертовы новости, чтобы знать, что у неё всё в порядке, я не позволю этого. Андреа останется, я просто знаю это. Если понадобится, то я добьюсь того, чтобы её самолет посадили. Быстро прокручиваю в голове людей, которые могли бы мне в этом помочь. На случай, если ей снова вздумается сбежать.       Мои поцелуи солёные, и я чувствую слёзы на её губах, поэтому начинаю медленно сцеловывать их, крепче прижимая Андреа к себе. Я держу её за плечи, и утыкаюсь носом в изгиб шеи. Цепляюсь настолько крепко, что отметины от моих ногтей обеспечены. Она лишь едва ощутимо отвечает на мои объятия, её прикосновения словно призрачные, и я на секунду сомневаюсь действительно ли чувствую её руки, или мне только хочется этого. Но это и вправду она. Её мягкие руки успокаивающе поглаживают меня по спине, и я слышу как она шмыгает носом, пытаясь подавить слезы.       — Нет, — снова шепчу я, — ты не можешь нас бросить, я не смогу тебя отпустить, — Но она отстраняется и смотрит мне в глаза.        — Миранда, ты знаешь, что я должна уйти, — Андреа делает паузу, словно подбирая слова, и через несколько секунд продолжает: — Ирв больше не посмеет лезть к тебе, мы победили. — Ирв? К чёрту Ирва, и этот клятый "Подиум" туда же. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но она качает головой из стороны в сторону. Смотрю ей в глаза, и ощущение мягкой кожи под моими пальцами почти заставляет забыть о том, что она действительно хочет уйти. Беспомощно прижимаюсь ближе, словно хочу оказаться внутри неё, и тихо шепчу:        — Я люблю тебя, — прежде, чем могу остановиться и одернуть себя, после чего ощущаю её крепкие объятия и облегченный выдох. Я слышу, она улыбается, но для меня это не повод улыбнуться в ответ. Я буду слабой, скажу эти слова первой, покажу ей всю себя, вывернув наизнанку, сделаю что угодно, чтобы она осталась, но я лишь шмыгаю носом, понимая, что она ничего не говорит в ответ. Сердце клокочет в груди настолько сильно, что я ощущаю каждый удар на уровне горла. Медленно отстраняюсь, но Андреа не дает мне выбраться из объятий. Не наигралась? Проносится в моей голове, но я всё ещё хочу верить, что она тоже не играла.        — Мы крупно влипли, Миранда, ты знаешь это? — Она улыбается и невесомо касается моих губ. Удивленно хлопаю ресницами, совершенно не понимая о чем она говорит. — К великому огорчению моей матери я тоже люблю тебя, — Она смеётся и я ошарашено улыбаюсь в ответ, всё ещё не осознавая смысл этих слов. Мои глаза огромные и темные, но её такие яркие и глубокие, что я просто смотрю, не в силах сделать что-либо ещё, не в силах даже поверить в это. — Пообещай мне не храпеть, ладно? И тогда я подумаю над тем, чтобы остаться, — Андреа улыбается и легко целует меня в кончик носа, снова прижимая к своей груди. Она останется, она любит меня. Я всё ещё не верю. И я не храплю, ну в самом-то деле.        С момента нашего разговора прошла неделя. О, теперь мы разговариваем. Практически постоянно. Я не знаю связано ли это с тем, что я всё ещё боюсь упустить её из виду, позволив сбежать, или с тем, что она оказалась такой любительницей поговорить, но это не имеет значения. Мы разговариваем. Конечно, мы не только говорим. Вчера она вернулась в таунхаус. Окончательно. Она перенесла все свои вещи в мою комнату, и это в самом деле похоже на сказку.       Мы окрестили практически все горизонтальные (и не только) поверхности в доме, но этого кажется так чертовски мало, что я уже думаю о том, чтобы затащить её в Элис-Кларк. Хотя бы для того, чтобы окрестить всё там. Для того, чтобы она всегда была как можно ближе ко мне. Раньше мои мужья посягали на офис, на Подиум, но я даже не позволяла им приближаться к этому месту. К месту, которое считала священным. Теперь же всё наоборот, я согласна сама пригласить её. Однако я больше не считаю это место священным. Теперь таковой является супружеская спальня. Да, именно супружеская. Несмотря на то, что мы не супруги, это определение подходит лучше всего. И дело даже не в количестве оргазмов, полученных в этой комнате, не в её греховных стонах, отражающихся от стен, не в моём внезапно объявившемся либидо, которое скачет до потолка всякий раз, когда я вижу или слышу эту девушку, а в том до боли восхитительном чувстве, которое она вызывает у меня. Когда рядом лежит расслабленная Андреа, медленно проводя кончиками пальцев по моему лицу, а лунный свет мягко играет на её волосах, я действительно чувствую себя счастливой.               Иногда я задумываюсь о том, что Андреа женщина, и что я подаю отвратительный пример своим дочерям, что она намного младше и что, вероятно, ещё так юна, что вполне могла бы найти кого-то получше, но потом я прихожу домой, слышу ужасно громкий визг, который заставляет меня непроизвольно поморщиться, а следом хохот моих девочек, и понимаю, что мне совершенно наплевать сколько ей лет и какого она пола. Она выбрала меня. Она осталась со мной. И это единственное, что действительно имеет значение.        Однако, это не все изменения, которые произошли в нашей жизни. Андреа стала постоянный репортером Таймс (в конце концов её работы действительно привлекли нужных людей, а шумиха вокруг нас пошла на спад), и отказалась от военных командировок. Но она не смогла отказаться от обычных репортерских поездок, поэтому скоро уезжает на целую неделю во Францию. Неделя. Раньше это казалось таким незначительным промежутком времени, особенно когда в журнале горели сроки, а теперь я не знаю как проживу эту вечность одна. Но её глаза так ярко светятся каждый раз, когда она говорит о своих подвигах на работе, что я не могу запретить ей уехать. Я даже завидую ей. Завидую потому что больше не хочу появляться в "Подиуме". Я так сильно старалась, отдавая ему всю себя очень много лет, что этот журнал заменил мне и семью, и любовь, и всё, что вообще есть в этой жизни. Мне казалось, если я всего один день буду отречена от него, то забуду как дышать и задохнусь, но теперь всё изменилось. Я вернулась к началу. Чтобы восстановить равновесие, чтобы снова поднять его на должный уровень потребуется столько же сил, сколько я вложила двадцать с лишним лет назад. Моё тело тяжело опускается на диван, и я понимаю, что совершенно не готова к этому. Впервые в жизни мне действительно хочется приходить домой. Мне хочется быть на каждом семейном ужине и заниматься сексом вечерами вместо того, чтобы врать, что у меня болит голова. Я действительно хочу всего этого. Возможно, я просто стала стара и слишком сентиментальна, но теперь это единственное, что важно в моей жизни. В нашей жизни.        — Ну что, как прошел твой день? — Андреа шумно падает на диван рядом со мной, и наклоняется вперед, чтобы легко чмокнуть меня в губы. Она откидывается на спинку дивана, её взгляд окутывает меня, и я едва не пропускаю мимо ушей её вопрос.        — Отвратительно, — отзываюсь я, и невольно морщусь, потому что так оно и было. — А как прошел твой день?        — Полагаю, гораздо лучше. — Андреа притягивает меня к себе, но вместо того, чтобы поцеловать, укладывает мою голову себе на колени, перебирая пальцами серебристые волосы, аккуратно массируя кожу головы. Я закрываю глаза от этой ласки, изо всех сил стараясь не замурлыкать. Какое-то время мы лежим в тишине, я не знаю о чем она думает, но меня в этот момент посещает просто восхитительная идея. Мои глаза распахиваются, я вскидываю голову, пытаясь поймать её взгляд.        — Андреа, я хочу, чтобы ты вернулась в Подиум.        — М? — Она непонимающе хмурится, а потом начинает громко смеяться, и тогда хмурюсь уже я. — Снова стать твоей помощницей, но включить в список своих обязанностей секс? — Мои щеки горят и заливаются краской, но в глазах вспыхивает злость. Почему она так легкомысленна? Я говорю серьезно. Серьезнее, чем тогда, когда сказала ей, что для всех СМИ мы теперь пара, ведь тогда я ни капли не верила в это сама.        — Андреа, я серьезно. — Поднимаюсь с её колен, усаживаясь напротив, и вижу, что она по-прежнему улыбается. — Я хочу, чтобы ты снова работала со мной. Не в качестве помощницы, разумеется. Как моя... — Какое определение будет правильным? —хм... правая рука.        — А чем тебя не устраивает моя правая рука? — Андреа тянется ко мне, запуская руки вверх по моим бедрам и нахально ухмыляется. Я мгновенно теряю нить разговора, когда она оказывается так близко, но стараюсь быть более сдержанной, через несколько секунд возвращая себе крупицы самообладания.        — Я говорю совершенно серьезно, не думай, что если ты отвлечешь меня сексом я не вернусь к этой теме. — Мой голос звучик гораздо резче, чем я ожидала, и ей приходится отстраниться. Настроение испорчено. Она больше не ухмыляется.        — Ладно, хорошо, давай поговорим серьезно, — она садится на другой конец дивана и поворачивается ко мне лицом. — Миранда, когда я осталась, я сделала это не потому что меня попросила сама Миранда Пристли, а потому что я увидела, что есть женщина, которая меня любит. Во всяком случае я надеюсь, что это так, — я открываю рот, чтобы что-то сказать, но она поднимает руку, призывая меня помолчать. — Я не твоя помощница, и ты больше не сможешь выкинуть меня, или довести до истерики на работе, я больше не хочу работать с тобой, но это совсем не значит, что я не могу помогать тебе по мере возможностей, ты понимаешь? Так же, как я не хочу быть просто твоим половым партнером для СМИ, я не хочу быть просто твоей помощницей.        Я понимаю о чем она говорит. Моя умная девочка. Иногда мне кажется, что рядом с ней, я становлюсь и кажусь гораздо глупее, чем есть на самом деле. Можно ли сказать, что она плохо на меня влияет? Нет, я приму эту глупость как комплимент. Я опускаю глаза.        — Я понимаю, — говорю я, и вижу как она снова начинает улыбаться. — Но мне бы очень этого хотелось. Ты была самой компетентной из всех людей находящихся там. Жаклин развалила мою команду, — признаюсь я, — и теперь эти безмозглые цыплята не могут выполнить даже элементарные поручения. Это наводит меня на мысль, что я действительно требую невозможного.        Она подвигается ближе, и сгребает меня в свои объятия, укладывая голову на плечо. По всему телу разливается тепло, словно кто-то запустил по моим венам что-то горячее, то, что согревает меня изнутри, и впервые за долгое время я понимаю насколько действительно устала. Я закрываю глаза, ощущая её крепкие руки и невесомые поцелуи на моих волосах. Она прижимает меня так, словно я драгоценное сокровище, которое эта невообразимая девушка боится потерять. При мысли об этом моё сердце сжимается, и мне хочется расцеловать её за то, какая есть на самом деле. Без полумер, колебаний и этого пресловутого наполовину пустого (или полного) стакана. Её стакан всегда полон. Даже если она отдает его мне, чтобы заполнить мою зияющую пустоту.