Пряности

Этого просто не может быть. Джинн просто не верит самой себе, теряется в делах в секунду. Она бросает недописанный бланк в кабинете, только услышав новость из коридора. Дыхание спирает уже на спуске по ступеням, извиняться за случайные столкновение Джинн приходится бегом. Забывая даже свою накидку, буквально бежит в сторону Собора. Нервы едва ли держаться на кончиках дрожащих пальцев. Черт возьми, почему об этом сообщают так поздно. Едва набегу она не вывихивает лодыжку, поднимаясь на верхние ярусы города. Чертовы каблуки. Когда-нибудь Джинн точно выкинет их. Момент ожидания как и всегда просто ужасен, но Джинн понимает, что срываться на монахинях лишь выполняющих свою работу будет просто неправильно. Жалкие попытки успокоить бушующее сердце после бега не помогают, особенно когда она чувствует повышение давления от набежавших в ее голову мыслей. Хочется только верить, что «не все так серьезно». Две минуты на восстановление дыхания тянутся ужасно долго. И Джинн ничего не остается кроме как ждать. Незнание ситуации только нависает над ней дамокловым мечом. О, Барбатос, Джинн не смогла бы его похоронить. Ей кажется у нее не хватило бы смелости даже подойти к могиле Кэйа. Надгробный камень видится Джинн таким одиноким, неухоженным. Только подстриженная вокруг трава говорит о легком долге Мондштадта перед его упокоенными здесь жителями. Вот только мох на надгробии возле имени кричит о ненужности. И наверное Джинн бы едва смогла посетить могилу, не говоря уже о цветах или подарках, которые она хотела бы принести к ней. Пришедшая девушка со спокойным лицом немного облегчает ее состояние, только от этого камень на душе не крошится. Сейчас Кэйа ничего не угрожает, он не на грани смерти, и вообще-то не был даже близок к ней. Медицинские работники собора сделали все возможное. Слова служительницы церкви спокойны и мелодичны, стремятся облегчить состояние нервного посетителя. Она берет дрожащие руки Джинн в свои теплые ладони, смотря прямо рыцарю в глаза, и помогает выровнять дыхание несколькими глубокими вздохами, которым Джинн вторит. И это даже немного помогает. Она пытается не паниковать. Правда. Кэйа встречает ее в сознании, приветливо здороваясь в своей привычной манере с хитринкой в глазу. Выглядит как обычно, со своим мелким пафосом и заурядными шуточками, способными только вызывать лишь цоканье на языке и мелкую улыбку. И Джинн бы расслабилась, если бы не находилась в чертовой палате Собора. Половина его лица перебинтована почти намертво, демонстрируя, что самое страшное уже позади, вот только кровь на повязке в области глазницы не дает напряженным нервам Джинн успокоиться. Она старается не дать волю эмоциям. Дыхание немного в очередной раз сбивается, и от собственных навязчивых мыслей скручивает живот. Все же натянутые струны души лопаются, от перенапряжения за весь этот час. Сколько она уже на придумывала. Ее сентиментальность когда-нибудь ее погубит. И задрожавшие губы вместе с руками, выдают ее с головой. Всего пару минут назад Джинн уже мысленно его похоронила. — Хей! Я вообще-то живой. В целости и сохранности. Конечно, он немного преувеличивает, иначе бы они не находились в палате. И ранение Кэйа кажутся ей ужасающим. Нет, не с точки зрения уродства, а боли, которую ему пришлось пережить. Все-таки рыцари в коридоре не ошибались, говоря о внезапном происшествии. Джинн следовало отправится на патрулирование с ними. Ей не удалось ему помочь. Как она смеет называть себя защитником Мондштадта. Может в обжигающих словах Дилюка была правда. Рыцари действительно неэффективны. Кэйа наклоняет голову набок осторожно, наблюдая, как Джинн смотрит на его бинты, сама находясь где-то в прострации. Ему не удастся обмануть ее насчет своего состояния. Монахиня все рассказала. Второй глаз не удалось спасти. Прямое попадание стрелы лишило его правого глазного яблока навсегда. — Ну, теперь мне точно придется использовать повязку по ее прямому назначению. Джинн сложно не удержаться в сотый раз спросить как он. Для нее — у Кэйа все окей. Только обезболивающее сходит слишком быстро. И все ужасно чешется. Бинты трогать настрого запретили. Сиди и терпи. И Кэйа терпит, чешет руку для уменьшения зуда, как наказала монахиня. Не сильно помогает. Но улыбается он правда не натужно. Так, для снятия напряжения и для поддержки Джинн. Ничего особенного ведь не приключилось. Ну подумаешь… … окончательно ослеп на правый глаз. Джинн до сих пор не может в это поверить. Она стоит в двух шагах от Кэйа, боясь ступить ближе, словно это принесет ему больше боли. Сжимает руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь, чтобы унять дрожь. Его приветливые похлопывания по постели все же помогают Джинн подойти ближе, но все еще держась немного на расстоянии. И тогда Кэйа вытягивает руку, притягивая ее к себе с легкой улыбкой, прикасается к ее щеке осторожно, делает все, чтобы она не смотрела просто на его раны. — Видимо у охотников за сокровищами был наметан на меня глаз. Каламбуры не сильно забавляют Джинн, когда она тихонько сжимает его руку, в ответ на пульсирующие движения Кэйа. Когда он выпишется, она заставит его работать только в стенах ордена, сделав для этого все возможное, не выпуская никуда. Конечно, Джинн преувеличивает на эмоциях, но Кэйа только соглашается, демонстрируя свое несогласие через гиперболизированное ее опеки, отчего ей хочется стукнуть его по руке. Конечно, она не привяжет его на поводок или не запрет вместе с Кли в комнате в качестве наказания. Никто не ожидал подобной подставы, особенно во время патруля. Совершать нападение на рыцарей Фаврония была крайне безумным, и редкие преступные группировки позволяли себе такую оплошность. Человек, действующий явно в одиночку, целеустремлённо шел к своему желанию лишить рыцаря - как выяснится позже, любого рыцаря - жизни. Правда в выборе оружия явно не продумал, совершенно не умея целиться, к тому же с такого большого расстояния. Думал очевидно попасть ниже, но, слава Барбатосу, не рассчитал силу верно. Сейчас разговаривая с ним в камерах, судя по липким от пота ладоням и крикам на уже севших связках, человек явно был даже в шоке, что ему удалось вообще попасть. Кэйа потом скажет ему пару ласковых, сначала пусть с этим разберутся другие. Посему пострадал только глаз. Можно сказать, обошлись легкими потерями. Кэйа следует разобраться с информаторами позже, чтобы понять, что предшествовало этому случаю. О, он обязательно докопается до истины. В орденке место только одному одноглазому капитану. Кэйа касается руки Джинн, легонько улыбаясь. Сейчас ему все же правда нужно отдохнуть и отменить заготовленный заранее вечер. Хотя очень жаль, Кэйа так долго старался. Частичное освобождение заставляет его совесть трепетать где-то за чувством долга. То, что Кэйа скрывал столько лет, теперь исчезло окончательно в частицах поврежденной плоти. Наследие запечатанное с тайной стрела забрала из его тела вместе с глазным яблоком. Впиваясь в печать так неожиданно и резко. Никто из служащих церкви даже не обратил внимание в череде необходимых действий для уменьшения количества шрамов. И поврежденное яблоко вместе со стрелой отправилось в мусор, куда иногда и сам Кэйа хотел выбросить все, что он держал в себе с детства. Может, оно и к лучшему? Наверное, теперь нет смысла держаться за то, что ты должен скрывать. Тем более, что последняя красная нить со словами отца оборвалась пущенной стрелой. Кэйа хочется в это верить. И он крепче сжимает ладонь совсем раскисшей Джинн. — Я приду вечером к тебе, — говорит Джинн все еще держась на нервах, и даже легкий поцелуй в щеку ее не успокаивает. Она по-прежнему хмурит лоб, не слушая наказания Кэйа об ее красоте. Все-таки он жив, отчего на ее душе становится спокойнее. Конечно, этим никто не вернет ему зрение, только, Кэйа все еще пытается убедить Джинн в ее невиновности в ситуации. Она соглашается, понимая, что не всегда ответственна за жителей вверенному ей города. Но это порой приходится снова и снова доказывать. И Кэйа не против повторять это раз за разом. Слова о том, что Кэйа привык еще с детства не видеть одним глазом, и замечать свой собственный нос слева, не утешали Джинн. Она конечно кивает, выдыхая натужно, выпуская нервный комок из груди. Ее большой палец аккуратно поглаживает его ладонь, и Джинн встает, улыбаясь грустной улыбкой. К сожалению, работа никуда не делась. И пускай граждане Мондштадта самостоятельные, они все еще нуждаются в ее помощи. Сидеть здесь вместо запланированных дел еще на день вперед тоже не вызывает у Кэйа радости, о чем он бурчит Джинн, но не останавливает ее. Может работа поможет Джинн отвлечься от стресса. Он кладет руку на сердце, наклоняясь, насколько позволяет ему ранение и шепчет, так приторно, ради шутки. — Я буду ждать Вас, мой рыцарь, — и Джинн все же смеется. Победа. Мысленно Кэйа радуется ее маленькому расслаблению. Прежде чем уйти, он останавливает ее слишком резко, будто вспоминая то, что он забыл. На просьбу забрать его часть отчета о происшествии Джинн смотрит на Кэйа со злостью, зная, что писал он его с больной головой. Наверное, когда ему только наложили повязку. — Простите, заместитель магистра, перенял чужие привычки, — смешинки так и пляшут в глазу. Джинн выдыхает, прикладывая ладонь к лицу. Как же хочется дать этому наглому человеку подзатыльник. Ну ничего, Джинн сама выпишет ему выговор с больничным. И как только монахини дали ему бумагу и чернила? Отчет лежит вместе с вещами, которые были при нем в момент госпитализации. Поверх бумаг маленькая сумка, которую Кэйа замечает слишком поздно прося ее не трогать достаточно серьезным тоном. И забавно, что все содержимое вываливается из ее все еще трясущихся рук. Не то от перенапряжения, не то от изменившегося мужского тона. Она правда случайно. Кэйа нетактично говорит крепкие слова достаточно редко, однако сейчас сказанные даже очень тихо, они неплохо резонировали по палате. Джинн даже пугается — вдруг разбила что-то очень важное. И несколько извинений разбиваются о стены, пока она старательно складывала все обратно в сумку. Маленький мятного цвета мешочек упал достаточно звонко. В таких обычно Маджори, кажется, упаковывала заказные украшения. На ощупь, когда она касается чтобы убрать, похоже на кольцо. Наверное, Джинн делает какие-то глупые быстрые выводы и быстро засовывает все упавшие вещи в сумку. Румянец от собственных мыслей виднеется даже слишком сильно. Кэйа не из тех кто любит носить кольца. Может это кто-то из его знакомых, кому он хотел сделать подарок. Кажется Розария была немного поклонницей бижутерии, да и Дилюк иногда надевал кольца на приемы. Но все это отмазки ее мозга в осознании более интимного представления зачем Кэйа заказал кольцо у Маджори. Но Джинн старается отогнать ненужные мысли, пытаясь унять свое сердце, совсем не замечая румянца на своих щеках. Кэйа выдыхает устало и сильно, с трудом сохраняя улыбку. — Трудно отрицать увиденное. Джинн не может не согласиться. Закусывая щеку, она снова просит извинения. Кэйа бы соврал, говоря, что этот день не должен был быть для него особенным. Предложение для Джинн он обдумывал достаточно давно, как и заказывал изделие у ювелиров ЛиЮэ еще месяц назад. И все было готово заранее, как и любил Кэйа, делая все необходимые приготовления. Сегодня хотел сделать ей вечерний сюрприз. Не официальный, не помпезный. Только для них. Если вдруг Джинн еще окажется не готова, Кэйа не заставит ее унижаться перед толпой. Особенно когда она ценит жизни окружающих выше своих, зная какого ответа они все от нее ожидают. Кэйа не сможет давить на нее специально. Краснота постепенно переходит на уши и Джинн просто не может смотреть на Кэйа, без неуверенности. И понимая ее ступор, назло указаниям монахинь собора лежать и своему неприятному головокружению он встает с постели, опускаясь на колени перед осевшей на пол Джинн. Он берет ее дрожащие ладони, помогая восстановить дыхание, как некогда показывала ей монахиня. Касается ее мокрой щеки от внезапных слез, заправляя прядь за ухо. И Джинн, второй раз пережившая сегодня потрясение, негромко матерится, отчего даже у Кэйа вырывается смешок. Ну за что ей все сегодня это! — Согласен, это совсем не похоже на сцену из романа, Джинн, — Кэйа берет ее руки, целуя мягко костяшки пальцев, — извини. Подготовленные давно слова отдают дрожью в голосе лишь доказывая искренность. Кэйа не упускает ни одного слова благодарности или любви, пока Джинн не начинает всхлипывать сильнее с улыбкой на губах более открыто. И под конец, совсем расчувствовавшись, с согласием кидается на него с объятиями. Лишь шипение вынуждает ее сыпать извинениями, но в отместку получает только долгий поцелуй, прижимая своего безумца ближе к себе. Когда бинты спадут и лечение закончится Кэйа сделает ей предложение еще раз, прилюдно. Так, как гласят нормы ее семьи. А пока здесь на полу Джинн прижимается к тому, кому отдала уже давно свое сердце. Конечно не так празднично, не совсем здоровый ввиду обстоятельств и не так как планировал Кэйа, но действительно искренне.