Подобное к подобному

      Она попала к нему в руки глиняным слепком, лихорадочно горячая от простуды и предательства, полностью готовая принять в себя чужую волю, сомкнуться молодым побегом вокруг идеи, прямо здесь, на выжженном пепелище, стать частью плана – косо, криво, как получится, но с полыхающим в груди желанием.       Паудер цепляется за последнее, что у неё осталось.       И обрушивает тяжёлыми валунами боль.       Почему тебе страшно?       У неё всё сознание в трещинах и сколах – шероховатое и колючее, податливое до того момента, пока пальцы не встретят загрубевший комок злости и ярости в глубине мягкого детского разума – тогда даже Силко приходится отступать, осторожно протягивать честно распахнутую ладонь к взлохмаченной макушке судорожно забившегося в угол зверька.       Он создавал её по своему подобию.       Раскладывал мир по полочкам, без прикрас, укутывал собственной идеей до самого подбородка, говорил долго и медленно о важности перемен и их собственной значимости в этом чертовом механизме, не жалея времени, взрастив среди скольких лиц предательства и грязи нечто       идеальное.       И не заметил, как девчонка стала частью его самого.       У неё новое имя, как напоминание о случившемся – как будто о таком можно забыть – и слишком серьёзный для её возраста взгляд, она мастерит бомбы и упивается разрушением, покрытая порохом и дымом.       Силко не уверен в нормальности происходящего, но ему слишком знакома боль, она уничтожала его год за годом, назойливой клыкастой пастью вырывая куски плоти где-то у левого глаза – и уж лучше пусть будет так, чем тот пожар, что выжигает изнутри.       Джинкс смеётся звонко и долго, разбивает веселье о потолок, совершенная       только вот демоны её все так же ломают и без того хрупкое, с трудом склеенное, сознание – они скользят серыми силуэтами, окрашиваясь лишь на миг яркими всполохами, яростные и громкие, и никогда не уходят, только умолкают ненадолго, совсем как его собственные.       Джинкс сама об этом рассказывает, появляется над потолком цветастым пятном, всхлипывает и смотрит распахнутыми слезящимися глазами – они там, всегда там, ждут и зовут, слишком близко – и когда Силко откладывает проклятые отчёты в сторону – (плевать, это подождет) – она спускается вздрагивающей от страха мартышкой в его руки, наконец-то затихая.       Почему тебе больно?       Для Джинкс это ново – объятия только для неё, беседы на равных и понимание, – там, в другой жизни, где времени не было на подобное, оставалось только вырывать собственное место из чужих когтей, что впиваются раскалённым металлом в ответ, бьют жёсткими оплеухами оскорблений и презрения, и оставляют в грязных водах тонуть.       И плевать, сколько тебе лет.       Вай почти всегда с Вандером – они созданные из камня и стали, слишком похожие, и даже руки у них одинаковые – широкие, грубые, мозолистые, с обломанными ногтями и окровавленными костяшками, в чужой боли – руки настоящих воинов, что бы там не говорил Вандер, пытаясь убедить самого себя, – эти пальцы жёстко сжимают, рвут и тянут, в них сила и защита, но нет ласки.       Как и во всем подземном городе, впрочем.       Силко спасает Джинкс из темноты.       Джинкс хочется спасать в ответ.       Потому что этим вечером пятна горечи вдруг стали походить на её собственные, и пришлось зажимать своё рваное сердце.       Потому что в этот раз его взгляд был наполнен чем-то слишком знакомым, с осколками того, что горит в её собственном – и Джинкс почти могла отделить горечь от боли, впиваясь в кожу на груди сквозь рубашку.       Ночь долгая и холодная, с отблесками огней никогда не утихающей жизни нижнего города.       – Расскажи, – тихо роняет Джинкс.       Почему ты тонешь?       И в этот раз это срабатывает.       Силко склоняет голову и взгляд его в темноте не различим – только полыхает остывающая лава изувеченного глаза, ярким светом маяка в глубине вод, а Джинкс прижимается ближе, лохматой макушкой скользит по чужому плечу и смотрит-смотрит-смотрит, сквозь распахнутую рану внутри него.       Это не похоже на её собственное полыхающее кострище с мертвыми пятнами образов.       У Джинкс в груди становится совсем тесно и жарко, когда строгий и властный Силко внезапно впивается в неё тяжёлым взглядом, безукоризненно легко отыскав полыхающие в темноте глаза, и даже не пытается спрятать в себя ядовитые обуглившиеся раны.       И говорит.       Медленно вскидывает к потолку обрывки фраз – они острые и соленые, сгущаются тенями, накрывают грубым одеялом, что перекрывает и воздух, и свет.       Это странно и страшно, Джинкс сжимается в комок, не выпуская из пальцев его напряжённой ладони, и ждёт, пытаясь отыскать в незнакомом силуэте уже не раз испытанную заботу и чувство безопасности, что всегда сопровождает его.       И получает.       В мягком прикосновении к холодной щеке, в тяжёлом вздохе, когда Силко внезапно сам тянется к ней, взволнованной и напряжённой       смыкая за её спиной крепкое кольцо рук.