Aliter

Два часа до закрытия Запертой Гробницы На стенках небольшой кофейной чашки остаются слишком видные чёрные разводы, когда она неспешно покачивает пальцами остатки так и не допитого кофе. Туда-сюда, оставляя на белом фарфоре мелкую, скрипящую на зубах, крошку от которой у Харроу начиналась тошнота, стоило сделать лишь глоток. Кофе оказался на вкус ещё более противным чем чай, а потому ранее принесённый чайник, с заваренными мелкими листками перемолотой заварки, так и стоял в стороне, будучи никем не тронутым. Всё же, она предпочитала всему подобному лишь чистую воду, которую пить было, хотя бы, не настолько противно, несмотря на наставления Императора о том, что подобные «напитки» полезны для её организма. В отличие от неё, Гидеон лишь белозубо скалится, высыпая в собственную кружку несколько ложек какой-то белой сладковатой пыли – одна из них так и не касается фарфора, скрываясь между треснутых, измазанных краской, губ. - Прекрати его есть, Нав, – довольно сухо доносится со стороны освещённого зеркала, прежде чем слышится лёгкий хруст переломившейся кисточки. – По крайней мере, перестань так улыбаться. - Что, Нонагесимус, следишь за моей фигурой или просто завидуешь? – тонкая металлическая ложечка довольно быстро очищается и тут же возвращается обратно в кружку, принявшись деловито перемешивать горький напиток. – Прекрати уже вести себя так, будто бы кто-то вырвал из твоей головы кусок мозга и предложил тебе его в качестве подарка на день рождение. Ты же, вроде, должна быть счастлива – великая Преподобная Дочь Девятого дома, охренеть какого поганого дома, наконец стала Ликтором! Ох, прости… Мне стоит теперь обращать к тебе исключительно как Харрохак из Первого Дома или сумасшедшая некромантка тоже пойдёт? Харроу оборачивается, но вместе ожидаемых злых или пустых глаз, к которым она привыкла ещё со времён молитв в келье под чутким взором старых тётушек, она натыкается лишь на медленно пылающий огонь, плещущейся в радужке немного прищуренных глаз. Её рыцарь, её «щит и меч», её кости и плоть… Тяжёлая рука опускается на яблоко наточенной рапиры, которую, как Преподобная Дочь прекрасно знала, даже сама Гидеон терпеть не могла, пока во второй вновь мягко покачиваются остатки не выпитого кофе. У Бога всегда была слишком странная и при этом навязчивая страсть к заботе, которая почти всегда выражалась желанием выпить чаю и обязательно с имбирным печеньем. Тем самым, что аккуратно лежало в небольшой плоской тарелке и к которой Нав успела приложиться не меньше, чем к сухому подобию синтезированного молока. Он до сих пор слишком упорно пытался приучить всех к подобным… Проявлениям заботы. - Ты пачкаешь мою постель крошками. – Харроу отворачивается, чтобы размазать пальцами краску на своих щеках. Чернота растекается на белой коже, делая её грязно-серой, отчего приходится зачерпнуть из небольшой чаши ещё немного чёрного пигмента: - Прекрати. - Ну, во-первых, не твою, а нашу, – очередное печенье оказывается поднято в воздух и теперь неспешно покачивается, пока Гидеон, кажется, пытается рассмотреть в нём ответы на все вопросы вселенной. – А во-вторых… Полы скрипят под чужим весом, когда его оказывается слишком много. Её шаг вольный и слишком самоуверенный – настолько, что когда Харрохак обращает на это внимание, Нав оказывается точно за её спиной, отражаясь в идеально начищенном зеркале высокой чёрной фигурой. Хруст позвонков звучит словно музыка и Преподобная Дочь могла без ошибки определить, какой именно это был позвонок по счёту, когда её Рыцарь склоняет голову на бок. Могла сконцентрироваться, поймать мелкую отошедшую костяную пыль, что не ушла по кровотоку слишком далеко и пустить её в дело – она могла сделать Гидеон совершенно безобидной тряпичной куклой, молящей о пощаде, как тогда, в её очередную попытку побега из Девятого дома… Но когда руки Нав опускаются на хрупкие худые плечи некроманта, ничего не происходит. - У меня тут появилось к тебе совсем небольшое предложение. Не хочешь послушать? Пыль расходится, разгоняется по телу горячей кровью, а сама Харроу уверенно поднимается с места, откидываясь в сторону довольно широкой постели с каким-то слишком пошлым балдахином. Гидеон не раз сравнивала её с той сеткой, какой накрывают постели в борделях, но сейчас она почему-то молчит, опускаясь следом на тело своего некроманта, на смятых холодных простынях. Где-то над головой тихо звенят и перекликаются идеально отполированные кости. От совсем малых, способных обратиться в мелкие смертоносные иглы, до более крупных, которые можно было даже без некромантии использовать как какую-нибудь дубинку. Они блестят в тёмных омутах Преподобной Дочери, когда её внимание на мгновение смещается, прежде чем над ней нависает что-то более массивное, тёплое, готовое на… Что-то. На то, что казалось Харроу отвратительным, невозможным и слишком мерзким, стоило только вспомнить «отвлечение» более старших братьев-ликторов. То, о чём Нонагесимус мечтала лишь с одной единственной, чьё тело хранилось под закрытым камнем, в заржавевших кандалах, со старым клинком в холодных длинных пальцах… Тех самых, что на вкус отдают тиной, кровью и лишь совсем немного старым залежавшимся порохом, застрявшим под обломками заледенелых ногтей. Преподобная Дочь помнила её вкус слишком хорошо ещё со времён, как впервые откатился камень от Гробницы, завещавшему молитвами десятками сотен душ никогда от него не откатываться. Когда ей исполнилось всего десять лет... Впрочем, сейчас она впервые была рада, что Тела не было рядом и она не смотрела на неё потерянным, но чертовски внимательным взглядом. Харрохак просто бы не смогла его выдержать, особенно, когда приходилось следить не только за действиями её слишком обнаглевшего рыцаря, но и за её вкусом. Пальцы Гидеон были грубы и на вкус отдавали старой залежалой солью Дребурга, которую испокон веков добывали призванные скелеты своими ржавыми кирками. От неё жжёт язык и щёки, возникает откровенное желание вцепиться клыками в плоть и оставить в ней частички эмали, чтобы иметь контроль даже в самых патовых ситуациях. Прокусить, ощутить тёплую кровь, растереть её по нёбу и оставить привкус стали, что был не намного лучше простой воды… В какой-то степени, это было даже приятно, как призывать абсолютно идеального конструкта, вот только признаться в этом Нав было сродни признанию тому, что она была лучше её. Лучше Преподобной Дочери, одним из лучших Ликторов своего Дома и конечно же лучше той, что познала куда больше, чем позволено знать простым душам. Харроу хмурится, щурит тёмные, как мёрзлая земля, глаза, когда Гидеон всё с той же улыбкой скользит скользким пальцем ниже. Губы продолжает щипать, когда её Рыцарь с усмешкой давит на нижнюю челюсть, заставляя её, буквально, закрыть свой рот. Тепло Сито было слишком заразительным, особенно, когда её сильные руки опускаются ниже и несмотря на чужой предупреждающий взгляд, ныряют под подолы перламутрового белого плаща. - Не смотри на меня так. Выглядишь как очень злая агрессивная сука. - Зачем ты это делаешь? – пуговицы чёрной рубашки под костяным каркасом расходятся слишком легко и быстро, отчего некромантка даже не успевает толком испугаться. - Если я честно скажу, что не хочу идти на это чёртово собрание – ты сильно захочешь мне вмазать? – очередная короткая ухмылка и лицо её рыцаря оказывается слишком близко, даже для слишком наглой Гидеон. – Или мне стоит быть хитрее и сказать что мне здесь просто не хватает моих журналов, а всё, что может предложить Первый Дом, так это твои, прикрытие плащом, «косточки», которые даже в таком месте кажутся безобразно соблазнительными? Клыки вспарывают кожу, пробуют её кровь на вкус. Почему-то, Харроу была уверена в том, что даже её кровь холодная, как лёд в пределах Запертой Гробницы. По крайней мере, когда капля тёмной крови очерчивает её горло и прячется между выпирающих ключиц, она практически не чувствует её тепла. Его же не чувствует и Гидеон, но это совершенно не мешает ей жарко выдохнуть, оставляя на белой коже Преподобной Дочери самую настоящую испарину. - Кажется, ты очень плохо на меня влияешь… - горячее золото впивается в глубокую космическую черноту. – Иначе я не могу объяснить, откуда у меня взялась такая развязная любовь к трупам… Нет, ну серьёзно! У тебя даже сисек нет! Да и лицом твоим можно мой меч затачивать! Не то, что в том журнале… Пятые явно знают толк в том, как нужно позировать. И что показывать. Хрупкие запястья легко перехватываются прежде, чем те успевают призвать хоть какого-то, даже самого малого, конструкта. Гидеон прекрасно знала о костях в подоле своего плаща, которые хрустели каждый раз, стоило только двинуться, а потому её не радовало то, что её могли проткнуть острой костью… Или ещё чем похуже. Стоило подавлять чужое сопротивление в самом его начале, если Нав и правда хочет добиться того, что уже начала. - Ты про ту пошлость, что я выкинула в космос при первой возможности? – голос Харроу оказывается спокойным, даже в какой-то мере пугающе-мёртвым, впрочем, о том, что это всё напускает, говорила её медленно опадающая грудь под сильными мозолистыми пальцами. – Хотя нет, это было что-то другое. Твои журналы я сожгла в доменной печи, когда ты отвернулась. - Врёшь ведь. При желании, она могла сломать ей рёбра… Вот только, толку от подобного было бы совсем мало, а когда же Преподобная Дочь сможет восстановиться, её названный рыцарь уже бы была прибита к стене десятками сотен тонких костяных игл. Рискнуть и получить за это наказание, но кажется, Харрохак была слишком плохого мнения о своём рыцаре или же она просто до сих пор не могла привыкнуть, что не все люди в этом мире пытаются её убить. По крайней мере, никакой боли некромант Первого Дома не чувствует – лишь лёгкое, даже в чём-то приятное давление на собственную грудную клетку, что медленно смещалось ниже, буквально пересчитывая её рёбра по одному. - Какая же ты, всё-таки, тощая. - Заткнись. Очередная пуговица расстёгивается, выходя с тихим шорохов из своей петлицы, вот только теперь это оказывается пуговица её узких, перепачканных краской, штанов. Нав выглядит до противного довольной, когда рука проникает туда, где было так же холодно и тесно… Вот только теперь ещё и мокро, благодаря влажным пальцам, ранее успешно побывавшими в её рту. Яркий, почти болезненный румянец окрашивает её острые скулы слишком быстро даже под плотным слоем краски, и Преподобная Дочь снисходит до простого, в чём-то даже банального человеческого выдоха, когда Гидеон оказывается максимально близко, почти наваливаясь на неё всем теплом. Сухие обветренные губы с запахом имбирного печенья и синтетического молока касаются румянца, будто пытаясь попробовать его на вкус, а когда с губ Ликтора Девятого дома срывается уже нечто большее, совсем не похожее на пристойный выдох… Её дыхание не становится таким же горячим, как дыхание её рыцаря, но она буквально ощущает, как перламутровый гладкий плащ скользит по боку, изредка прилипая к влажной обнажённой груди. Возможно, она снова краснеет, смотря как блестят чужие пальцы под слегка мерцающим светом искусственных длинных ламп, а возможно просто смотрит за Нав, которая явно довольна тем, что натворила, с сухим принятием происходящего. Когда раздаётся стук в дверь, Харроу путается пальцами в пуговицах собственной чёрной рубашки – застегнуть её ровно так и не получается, но когда двери распахиваются, стыдно ей уже не становится. Гидеон опускает на кончик своего носа дымчатые очки и прикрывает испачканную, всё ещё влажную тёплую ладонь, другой рукой, когда в их комнату вваливается несколько до боли знакомых фигур. Фигур, которые Нонагесимус ни за что бы на свете не впустила, не будь на то воли самого Императора. Это был первый и единственный раз, когда она согласилась бы на всё, даже на то, чтобы пить чёртов чай всю грёбанную вечность, лишь бы эти двое оказались НЕ здесь и НЕ сейчас. Чтобы они молчали, бесконечно возвращая своё дыхание в норму и пытаясь поправить идентичные плащи белой ткани на своих плечах. Плащи Первого Дома. Те самые, что были и на их плечах. - Всё происходит не так… - с короткой печалью донеслось от Абигейл Пент. И мир вокруг снова даёт новый оборот.