Встретимся за гранью нормы.

Ещё на заре творения Арды Намо знал, что места в ней не будет ни ему, ни его мыслям. Что единственным связующим звеном для них станет Ирмо, который всегда успокоит и отвлечёт огонь на себя. Что… Впрочем, этих «что» было даже слишком много. И когда Намо очнулся после первого приступа, то обнаружил себя в луже крови и с забившимся в угол скалы изломанным майа, в ужасе смотрящим на плывущие очертания лика Вала, тянущегося к нему когтистой рукой. Брат называет эти приступы снисходительным «срывы», а Намо так и не смог вернуть себе тот самый первый облик. Оттого прекрасные Айнур и сторонились его. Тогда вала смог совладать с собой, перенестись с майа к Эстэ, а та уже в свою очередь исцелила и стёрла память пострадавшему, отдавая после на милость Ниэнны. А Намо… А что Намо? Он, заперевшись в Чертогах, полностью игнорировал Круг Судеб и напрочь забывал о некоторых очень важных предсказаниях, дав возможность разгребаться Манвэ самому. И лишь изредка приходил на Советы с целью выбесить или передать волю Эру, чем бесил ещё больше. И каждый раз обещал себе, что это в последний раз, что больше он не покинет Чертогов. Что взгляды, полные презрения и ненависти, достаточно убедительны. А лик его, на свету вечно дрожащий, меняющийся, лишь ещё больше отвращает. Но иногда вновь случались срывы… И тогда его могли найти практически где угодно, а в руках был очередной «пострадавший». В такие моменты он не помнил себя и после вел всё так же холодно и отстраненно, даже брату не позволяя ощутить ту бурю, что бесновалась в нём. И тем сильнее его тянуло к живым. К жизни. К изменениям. Тянуло настолько, что когда в Чертогах заперли Мелькора, тот стал очередной «жертвой». И Намо попервой даже не выбрался из камеры, отведённой Мятежному. А ведь начиналось всё вполне спокойно — Намо просто принёс воды и мяса, напрочь игнорируя привычку Валар красоваться и есть в большинстве своем только растительное. И хотел уйти, когда сознание накрыло туманом, а очертания поплыли окончательно. Не тонкие пальцы на худой руке и бритвенно-острые когти, длинные и чёрные, царапнувшие кожу. И не белые глаз слепца на лице, но наполненные чернотой провалы в странную пустоту. Не хрупкое, а ловкое и сильное тело. Не мягкая полуулыбка, зато хищный оскал и острые клыки, выглядывающие из-за тонких губ. В моменты срывов он становился ещё более пугающим. Намо на пару мгновений замер, шумно вдыхая аромат непонимания и настороженности, а после легко «перетек» за спину Мелькора, наматывая волосы на кулак и заставляя запрокинуть голову, открыть шею. Укус был жадный, быстрый. Кровь Мелькора как наркотик — затуманивала сознание, заставляя желать большего, и Мандос остервенело вгрызался, ранил когтями плечи, за которые удерживал жертву, вжимаясь и сам. И получал практически физическое наслаждение, но после отпрянул, забившись в угол и явно отрубаясь, под ехидный смешок. А спустя пару часов очнулся вновь, рванувшись и вновь кусая, припадая к манящей влаге, терзая ещё более остервенело. *** Намо ненавидел, когда Мелькор смотрел так понимающе и спокойно, словно не он шипел от неприятной боли и будто не Мандос час назад жадно лакал его кровь. — Ну что, протрезвел? Ты хоть помнишь, что было? На удивление, Мелькор даже не язвил. Почти. Намо однозначно ненавидел, когда на него смотрят так… Сочувствующе? Наверное, именно так. И с рыком тогда покинул камеру, на ходу поправляя одеяния…что удушающе пахли Его кровью. Покинул. Чтобы спустя пару лет спокойной работы и жизни вихрем влететь в камеру, сорвав цепи-оковы и вжав в стену, вцепляясь в горло до крови. Уже сейчас он понимал, что хотел получить и каким образом. — Хэй, потише! Меня здесь, между прочим, не кор… О-о-о! — и по лицу Вала видно удовольствие: касание окровавленных губ к сухим губам, пахнущим только пылью этого места, обжигает, а Намо неосознанно передаёт значительно больший кусок сил, чем планировал. — Так, это что-то новенькое… Намо давно решил, что ему нужно от того, кто после не осудит за слабость или страх, а поймет. Мелькор был практически идеальным вариантом, чтобы держать себя в хоть каких-то рамках и не гадать, как скоро его снова накроет приступом и кто будет новой жертвой. Это отрезвляло его, облизывающегося от сладкой, пьянящей крови. Пустые глаза сейчас расцвечивались сотнями искор и Мятежный вала отпрянул бы от этого завораживающего и ужасающего зрелища, если бы мог. Но только завороженно смотрел, на грани сознания услышав «хочу» хриплым и требовательным голосом. — Нет, Намо, ты же понимаешь, что так ты… — Заткнись! Это мой выбор. Если не хочешь, твоё дело, — шелест одеяний и тихий перезвон цепей. Вала явно был намерен либо получить своё, либо вернуть цепи обратно. — Лучше получить это от тебя, чем от Ирмо. Ему нельзя запечатлеться на пустоте, он — жизнь. А иначе мир погрузится во мрак ещё быстрее. — А то я не знаю… Мой дар немногим уступает твоему. Так что, — осторожно, словно боясь пораниться о худые плечи, Мелькор притянул к себе Мандоса, запустив длинные пальцы в серые сейчас волосы. — И я знаю, что иначе никак… Что иначе Арда пойдёт по ложному пути. — Я знаю… Брат. И не виню. Но сделаю совсем не то, чего ждёт от меня Отец. Точнее, сделаю то, чего он ну никак от меня не ожидает, — голос Намо изменился, стал глубже, ровнее, а глаза он закрыл. Смертоносные когти замерцали, став «чуть слабее». Именно так ощущал Мелькор, спускаясь лаской на плечи, а после резко прикусывая чуть ниже уха, оставляя алый след. — Мх! — лишь плотно сжатые губы Намо были ответом на провокацию. — Даже так? Не ты ли пришёл сюда, чтобы познать вкус тела? — а вот и знакомые язвительные нотки. «Браво, Мандос, ты пробудил Мелькора обратно.» — цыкнул провидец мысленно, но вслух сказал другое с кривым оскалом: — Вкус конкретно твоего я уже узнал, не стоит утруждаться. — Уже шутишь? Прогресс, однако. Обычно твоя мина кислее зелёных плодов. И столь же ядовита порою, — фырчит тёмный, нагло стаскивая хламиду с чужих плеч. — Балроги, Намо, ты вообще ешь хоть иногда? Это, вообще-то, очень полезное занятие. А порой и приятное. — Я вала, мне не нужно питание, — Намо глухо отзывается, явно стараясь загасить бурю новых ощущений от касаний. И прикусывает губу до крови, а Мелькор едва не задыхается от жажды, пристально наблюдая, как тонкая бледно-алая струйка прочерчивает по белой, почти прозрачной, коже след. И не сдержался, прихватывая брата за шею, сжимая, буквально вырывая новый стон, а после приподняв и вжав в стенку, нагло разводя коленом ноги. Пальцы-когти впились в его руку, но Мелькор лишь оскалился. — Ты сам дал мне полную свободу в этой камере, так что терпи и нужду в своем повиновении, — два полубезумных взгляда встретились. Намо оскалился и зашипел, периодически теряя очертания и становясь полузыбким туманом, но шею, сосредоточение реальности в этом странном теле, Мелькор держал крепко, не давая сбежать. И сжимал периодически, заставляя вскрикивать, хрипеть и обретать реальность обратно. — Ну нет, я не смогу сделать задуманное тобой, если ты будешь вот так мерцать. — Ты прекрасно знаешь, что я это не контролирую, — прохрипел Мандос и закрыл глаза. Так было легче. Так не было нужды силиться увидеть хоть каплю света перед собой. — Я пытаюсь… Просто не отпускай. И снова мнимая потасовка. В этот раз Мелькору приходится вжать брата в пол, понимая, что так будет проще удержать. За волосы ведь не схватишь — вон туманно растекаются в руках, но шея — другое дело. И вала зло заставляет Намо прогнуться сильнее, вжимая лицом в пол, чтобы не трепыхался, пытаясь вернуть себе лидирующее положение. Да, полученных сил Мелькору хватит ненадолго, но с лихвой для задуманного. Вжать, практически распяв под собой, сорвать последние одеяния, огладить, ощущая прилив того, что обычно не положено испытывать в заточении, а особенно к своему же тюремщику. Что ж, Мелькор с лихвой наслаждался этим странным ощущением, зная, что сейчас их сути сплетаются, чтобы породить связь. И Фэантури резко поддается навстречу, ощущая, как медленно буря внутри формируется в единственное — «хочу и плевать на всё вокруг». Мелькор многих читал, как раскрытую книгу, но в действиях Старшего из близнецов он не мог понять логики, она у него была совсем иная какая-то. Впрочем, даже Ниэнна отрицала, что Ирмо и Намо ей родня. О подготовке Мандос явно не задумывался, да и вряд ли знал, поэтому использовать приходилось подручные методы — Мелькор довольно потянулся пальцами к губам брата, после — глубже, заставляя охватить их и смочить, да и отвлечься от сопротивления заодно. И ничуть не удивился, когда его цапнули до крови. — Ну-ну, пальцы мне ещё ой как пригодятся, — журит ворчливо тот, но отвлекается уже сам, довольно проникая в гибкое тело пальцами, растягивая аккуратно, чтобы хоть немного облегчить…боль? Страх? Казалось, Намо этого и не почувствует. — Мельк-кор-р-р! — это даже не шипение срывается с губ. А от звучания своего имени таким тоном Мятежного пробирало до самых косточек, собираясь мурашками где-то в паху. От зова-рыка стало не по себе. Уж кто-кто, а Мелькор хорошо знал, каким может быть его разъяренный Смерть. И не питал жалости, когда вцепился в шею когтями, а после сжал сильнее в тисках объятий, резко врываясь в желанное тело, что вмиг выгнулось дугой, сжимаясь и вспыхивая, пульсируя и пытаясь рассеяться туманной дымкой, чтобы сбежать от боли. — Ну нет… Ты сам пришел ко мне. Сам, добровольно. Сам пожелал, чтобы запечатлел тебя именно я и именно так, — жаркий шёпот и Мелькор вцепляется второй рукой в бок, придерживая, не давая окончательно сползти на пол, а первой удерживая мерцающее тело за загривок. И с трудом осознавал, что его когтистая ладонь полностью охватывает хрупкую на вид шею. Что всего миг и на одну оболочку станет меньше. И это вмиг отрезвило. Мелькор бережно склоняется к тяжело дышащему брату, мягко касается губами плеча. И тут же отпрянул немного от резко вскрывших спину Мандоса смесью крови и ран крыльев. Смертоносные и обычно стальные перья сейчас слиплись от крови, но ничем не отличались от его или Манвэ. — Наверное, я бы назвал их прекрасными, если бы не знал, сколь смертоносны они могут быть. Как и ты, Намо, — вновь тихий шепот, сжать основание крыла. Это — абсолютное доверие. Это — разрешение. Когда руки скользят, не раня, но повторяя проступивший узор вен на коже, помогают залечить спину, чтобы они вновь могли окунуться в уже другое безумие. От интимности момента Намо даже замирает, шумно выдохнув. А вспоминая этот момент позже, уже спокойно, Мятежный часто думал, что за новыми ощущениями Намо, наверное, даже не осознал прорыва сил, полностью отдавшись на его, Мелькора, волю. И не прогадал. Толчки медленно нарастали, вернулось схлынувшее было возбуждение, оба постепенно привыкали к друг другу, а вскоре уже сам Намо выгнулся сильнее, требовательнее, пропоров когтями пол камеры. Черты его тела перестали рассеиваться туманом и Старший вала выдохнул с облегчением, отпуская шею. — Якорь, да? Я понимаю… Перехватить Намо, заставить подняться из положения лёжа на колени и ровно, прильнуть спиной к самому Мелькору, чтобы каждый толчок отзывался стоном и дрожью в теле, было значительно легче, чем заставить повиноваться до этого. Крылья не мешались, но были хорошим показателем, то трепетали и сияли обманчиво мягко, то распахивались сильнее вместе с протяжными стонами Намо, то почти распластывались по полу. Мелькор не сдерживал себя, но чутко следил за состоянием партнёра — толчки резкие и грубые, каждый раз вала старался попадать в точку, от которой Намо вскрикивал, а после хрипло стонал. Ему нравилось своими действиями заставлять вечно ледяного Мандоса сгорать в пытке наслаждением, дрожать и вскрикивать, срываясь на требовательное рычание, от которого затуманивалось сознание. И всё же, Мелькор не сдержался, когда его накрыло отзвуком чужого наслаждения, вцепился клыками в доверчиво открытую шею, жадно, рвано глотая пряно-сладкую сейчас кровь, с блаженством ощущая, как наполняет разум нега, а пик накрывает резко и даже немного болезненно. Что ж, теперь пол испачкан не только кровью, но и семенем. Их обоих, что радует. И если Мелькор понимал риски, то Намо явно был настроен продолжать, что настораживало. — Нет, тебе нельзя пока что. Ты итак щедро потратился на формирование связи. Уснёшь на грязном полу и как потом в глаза твоим майар смотреть, а? — пытается отшутиться Мелькор, ощущая, как медленно, но безвозвратно раскручивается вихрь сил. — Намо, нет! Нельзя ещ… М-м-м! Ловкости у этого зверя не занимать — вот что думал Мелькор, когда его самого распластали уже в другом, чистом углу, нависая и слепо уставившись в черные глаза, а после заткнув поцелуем. Крылья раскрылись в полную силу, давая понять, что запечатление прошло удачно, а уже из этой связи Намо черпает силы. А новое единение приносит тот самый вкус горечи и пряностей. Мандос явно не привык, чтобы его ограничивали в том, чего желал или мог получить. А значит, придется очень постараться. Новая борьба и вновь вжать в пол, но уже спиной, дурея от запаха их крови, что смешалась. Клыки и когти, обычно, были смертоносны… Обычно. Но сейчас они дарили друг другу колкую и изощренную ласку. *** Выдохся и уснул Намо только через несколько часов их своеобразной борьбы, забившись в угол и укрывшись крыльями с головой. И даже сейчас ещё было заметно, как периодически плывут волосы туманом или дрожат очертания тела. Но крылья исчезать не спешили, а значит, связь была крепка и вала действительно осознанно пошёл на эту жертву. Оставалось только пережить гнев остальных и непонимание Ирмо. Тот явно захочет выяснить все детали. Впрочем, когда у него всё было просто? Наверное, никогда. И Мелькор, довольно подгребя худое тело, не сопротивляющееся его посягательствам, уткнулся носом в мягкое крыло, откровенно надеясь, что по пробуждению Намо не решит его покромсать. И уже на автомате, с ленцой, взмахнул рукой, довольно ощущая, как на призыв отзывается не его магия, но Чертоги. Вся «грязь» и кандалы медленно растаяли в воздухе, зато остался ошейник-ограничитель, — единственное, что Намо так и не снял с него, периодически в тот вцепляясь. А сверху упало мягкое одеяло, согревая их от холода Чертогов. — Ты молодец, Намо… Ты действительно выбрал того, кто сможет тебя подчинить, но не станет, да и не посмеет, посягать на твою любовь, — лишь тихое бормотание куда-то в крыло, а на губах спящего едва заметно очертилась улыбка. «Я всегда выбираю самое лучшее, Мель…брат, » — шелестом ответили ему, продолжая спать.