И никто не умер

      Побудка, завтрак, смена патрулей, не меняющийся график. На базе Ньюхейвен важнее всего порядок, контроль и строгий учёт: иначе кто-нибудь из гражданских обязательно намотается на колючую проволоку, утонет в баке с супом, забудет закрыть за собой ворота, выйдя посмотреть на звёзды перед сном, и приведёт обратно целый взвод зомби.       Ночами Эггси дежурит на вышке, сжимая в озябших пальцах драгоценный ПНВ: с одного края форта на другой летает бесконечная и обрастающая всё новыми подробностями история о том, как одного парня, задремавшего в дозоре и уронившего с высоты подучётный бинокль (в некоторых версиях — на голову мертвяку), то ли сбросили с вышки вслед за биноклем (в некоторых версиях — на голову всё тому же мертвяку), то ли выгнали с базы, а на следующий день на ужин давали крайне подозрительные котлетки, в общем, ничего хорошего с ним не произошло, ПНВ лучше беречь.       …Сразу с порога он с размаху бросается на застеленную постель, раскладушка времён Вильгельма трещит, но держится. Чарли, лежащий на такой же раскладушке у дальней стены, мгновенно открывает глаза: крепко спать он разучился ещё в третий день на базе, когда набожная старушка из соседней комнаты тихо умерла во сне — а потом встала и пошла на запах живого мяса.       — Тихо, свои. — Эггси с наслаждением вытягивается во весь рост, чувствуя, как по телу расходится тепло, запрокидывает голову, разглядывая перевёрнутую комнату… поднимается с тяжким вздохом — расставание с кроватью способно причинить человеку, вернувшемуся с ночного дежурства, почти физическую боль, — и перетаскивает раскладушку вплотную к койке Чарли. Утренний Чарли, тёплый и сонный, позволяет засовывать руки себе под футболку, отогревая замёрзшие пальцы; утреннего Чарли можно гладить по спине, пересчитывая позвонки, по худым бокам, отслеживая линии шрамов. Расположение некоторых шрамов Эггси знает особенно хорошо: он сам их оставил. Утреннего Чарли можно вертеть, как вздумается, целовать в шею, одновременно запуская ладонь под резинку штанов… Утренний Чарли выгибается, молча кусая губы — звукоизоляция в стенах форта отсутствует как класс, — распахивает прозрачные глаза, мир исчезает в обжигающей вспышке, туда миру и дорога. Остаётся только тяжелое дыхание, капли пота на солёной терпкой коже, хриплый голос:       — Если бы я с самого начала знал о твоей нездоровой тяге к травматической ампутации, я бы не подошёл к тебе на милю.       «Я жалею, что не могу взять тебя за руку» — привычно расшифровывает Эггси. Бионический протез, больше оружие, чем замена утерянной правой руке, хищно поблёскивает в сумраке комнаты. Левую руку Чарли Эггси отрубил сам.       Чарли выворачивается из рук, поднимается с койки, потягивается коротким экономным движением. Эггси в полусне наблюдает из-под полуприкрытых ресниц за тем, как он натягивает свитер с зашитым левым рукавом, кружит по крохотной комнате в поисках хотя бы одного носка — парность носков после конца света значения уже не имеет… потом шаги затихают. Чарли, подойдя к койке, садится на корточки, задумчиво отбивает дробь пальцами по металлическому каркасу. Эггси ловит его за руку: стук металла о металл режет уши.       — Ты вернулся действовать мне на нервы? Хочешь сказать — говори сразу. — Эггси слишком хочет спать для того, чтобы разводить в своей собственной кровати этикет… даже если это кровать Чарли Хескета.       Чарли, сбитый с мысли, неприязненно передёргивает плечами, точь-в-точь кошка, наступившая в неприятную субстанцию, поднимается… Эггси не отпускает руку.       — Я тебя люблю и ты выживешь, — он не признаётся, а констатирует факт. — Надеюсь, ты хотел узнать именно это. А теперь иди и убей кого-нибудь, или чем ты там занимаешься. Главное, меня не буди.       Уже у порога Чарли оборачивается, с едва уловимой усмешкой в голосе сообщая:       — Вообще я хотел спросить, какого чёрта ты ходишь дежурить в моих ботинках. Но… я тебя тоже. Я тебя тоже.