все еще война

вад — чистая кровь, пот и песок. он стонет сквозь зубы, сцепляя их на губах. глаза у него бегают, не могут ни на чем одном остановиться. хоть бы дожил вад не может идти, а еще он намного больше и тяжелее. приходится тащить его на себе, терпя подкашивающиеся колени. вад на плече бредит, шипит и отрубается. идти становится тяжелее. но есть ради кого дойти. в части вад приходит в себя, от щек отливает бледность смертельная. вад спиртом чистым льет на рану, зажимая ее грязной футболкой. отобрать из рук дрожащих иглу с ниткой. глаза закатывает болезненно, хлещет спирт, забыться хочет. хуй там выдержки столько, что на отряд весь хватит. вад больше не отключается, болевой шок заглушает собой все. тело воспринимает это как норму. по коже шить непривычно, больно, неудобно. непонятно, как игла проходить должна. ваду больно, обезбол и обеззараживающее — в одной бутылке. кровь везде. вад цепляется за руки, заставляя больнее случайно сделать. вытекает кровь, не останавливается ни на секунду. дошить, зубами нитки перегрызть. и, подумав, лизнуть зашитое. вад удивленно и болезненно стонет, отстраняется. — ты чего? — хрипит, захлебываясь воздухом. плечами пожать, типа, чего такого-то. я тебя зашил, я тебя и распорю вад ни дня не остается на базе, лезет на боевые. рана у него кровит, швы расходятся. однажды ночью вад натурально давится кровью, пока пытается наклониться. схватить его за волосы, оттащить в сторону выхода. — ты сдохнуть хочешь? сука, только попробуй, я горло тебе перегрызу. поцеловать его неожиданно, беспомощно цепляясь за плечи. вад удивительно неудивленный, только прижимает к себе ближе, втискивая колено между ног. целует заполошно и кашляет кровью. вывести его за шкирку на воздух, дышит глубоко, на землю опускается. — че за хуйня? — спросить у него яростным шепотом. хорошо же все было бы, если бы не лез, куда не просят. вад сучится, выплевывает ядовитое ‘отъебись’ и... ну, все. больше он ничего не делает. не говорит ничего, кроме команд, упрямо тащится на все вылеты, не ходит к докторам. — ты же так сдохнешь, — жалобно воззвать к нему, опираясь на плечо. вад дышит тяжело, пальцами окровавленными рану зажимает. никак не стягивается от нагрузок постоянных. упасть на колени, лизнуть ладонь. усмехается горько, подставляет пальцы. кровь горчит, вкусссссная. вад кривится, челюсть сжимает. — прет тебя это, да? иди, вылижи пацанов всех израненных. им даже двадцати нет. — какое тебе дело, — прошипеть, отчаянно вкус крови проглатывая, давя на ребро пораненное. — с тебя меня прет, плевать я хотел на долбоебов этих. вад от души ударяет по щеке. ночью дышит поверхностно, выходит покурить. пялиться на него, как школьница влюбленная, на каждое движение пальцев крупных, на дым, красиво на небо ложащийся. вад вытаскивает солдатиков из-под обвала на себе, под пулями тащит до укрытия. вада задевает, он падает, собой пацана закрывая. рявкнуть поверх шума привычно-ненавистного, не раздумывая ни секунды, к нему ломануться. свои прикроют пацана зовут шурик, и у него очаровательные глаза, залитые кровью чужой. выбирается из-под вада, колени к груди прижимает. голос удивительно севший, приходится жестами ему показать: ‘помоги’. вдвоем тащить вада легче, но у шурика все еще дрожат пальцы, а на щеках все еще его кровь. он умер ради тебя, хотя я просил его жить вад знал, кому помощь нужнее. у вада сожженные ресницы, закатившиеся глаза и искривленный рот. поцеловать его быстро, пока никто не видит. спи спокойно остановить шурика, собирающегося в воду нырять, чтобы отмыться от крови чужой. — стой, — повторить. наклониться к нему, слизывая потеки с щеки. кровь знакомая, родная, любимая. — что? — шепчет шурик, как он, прижимает к себе и падает из рук. под сердцем у него нож. потому что не достоин жить, не достоин кровью его дышать. он умер ради тебя, а ты даже не поклонялся ему. он жил ради смерти и умер ради тебя вад шипит необидное ‘глупый’ и прижимает к себе.