в двенадцатой палате всегда полночь

в голове звенят колокольчики и разбивают нейронные связи. сквозь беспокойную колышущуюся темноту проступают фигурки непонятного кошмара, который уже не припомнить. в ушах звон, но неявно проступают звуки «nerves», стоящей на будильнике в 5:35am. ему странно, мир ощущается плохо и подплывает. феликс распахивает веки, упираясь уставшим взглядом в потолок. зачем? черт его. внезапные слезы заволакивают пеленой обзор, он в трансе встает с кровати, выключает будильник по памяти, в глазах темнеет от резкого подъема. главное молчать, не дать себе воли. в ванной нет зеркала, поэтому, тупо ведя щеткой по зубам, он залипает на бежевой фактурной плитке, которой обложены стены. маленькие выпуклые квадратики приковывают зрачки, блуждающие по их ребрам, как по косточкам в паталагоанатомическом пантеоне. странно, он же никогда в таковом не был. или был? хотя какая, в общем, разница, ничего не понятно, лучше не думать вообще. слишком сложно. не хочется мыслей. они, как кажется, ползают внутри червями. поэтому его передергивает. лучше не быть, черт, не думать. родители уехали на неделю, оставив его с братом. который работает в театре и практически дома не появляется. только спит. мама не хотела уезжать, мало ли, феликс что-то с собой сделает. при промелькнувшем ярко воспоминании зудит небольшой шрам на тыльной стороне запястья правой руки. но это не важно, не хочется думать. обещал же, что продержится без этого. (смешно) (внутренний голос твердит встать на весы, но слишком страшно) это не важно. все же в порядке. в порядке. в порядке. в порядке. в порядке вещей? бутылок? порезов на бедрах? не думать, не думать, обещал же. нужно собраться и успеть доехать в больницу к семи. поэтому в шесть он выходит из дома на остановку, взяв розовую простыню с котиками, паспорт, сменную обувь, наушники, смартфон и деньги на мрт. распорядок, действуй по распорядку и будь для всех в порядке. на улице по-ноябрьски сыро и довольно темно. по пустой аллее его шаги разносятся подобно тотально дробленным выстрелам из револьвера. ветер лошадью, а может и гепардом, проносится мимо, задев светлые волосы, взвив их в воздух. музыка звучит странно, потому что без мыслей слушать ее слишком похоже на непонятный набор чего-то неясного и мерзкого. хочется закрыть глаза и забыться, провалившись в яму ненависти к себе, своему телу, окружающей действительности. больница страшная. холодная и неприветливая, стены холодно бьют по голове, потолок давит на затылок, прижимает подбородок к груди. — мне в психоневрологическое, — тихо говорит феликс женщине не входе. — лежишь? — грубо спрашивает она. — дневной стационар, — лениво отвечает он, уже устав от общения и прикладываемых усилий, чтобы не наорать и не разрыдаться. — третий этаж. на лестнице одиноко и холодно. в окно видно море в вихрях плотно-белого, как приведения, тумана. а может, это и есть приведения? лучше не думать. феликсу больница напоминает что-то постапокалиптическое, дышащее, вечно холодное и злобное. здесь пускают кровь из вен и пальцев, глушат крики детей и обтирают грязными тряпками полуживых полуовощей, потерявших в реанимации кусок себя, как будто расчлененные. когда он вчера был здесь, в первой палате был новорожденный, брошенный и отчаянно плачущий. он и сейчас там, выдохшийся и охрипший. жаль его? но думать не хочется. дальше все по распорядку, все в порядке, кровь из вены, кровь из пальца, которую врач, выдавливая, расплескала по своему белому халату, узи брюшной полости без нагрузки, почек и щитовидной железы, узи с нагрузкой — от бутерброда с маслом его едва не вывернуло, укол, энцефаллограмма, кардиограмма. хотелось умереть, черт, таких мыслей быть не должно. ему дают таблетки: три небольших снежных винпоцетина и три красно-белых пирацетама. а что теперь делать? до мрт еще полчаса. он проходится по длинному коридору к окнам в конце. туман уже рассосался, будто его выпили из трубочки. море выглядит, как серое вязкое нечто, небо — как пепел. созерцать все это не хотелось. в мыслях было пусто, думать слишком сложно, он устал от этого. все задолбало. дверь палаты открывается. феликс замечает рядом цифру 12. как на часах, забавно. наверное, в этой палате всегда ровно полночь. в мыслях взрыв. атомный? временной? черт его. из палаты скользит мальчишка. черноволосый, высокий, худой, в белой пижаме, феликсу кажется, что это смертельная галлюцинация. у него пухлые губы и приятно-кукольные черты лица, острые скулы, родинка под левым глазом — наверное, его поцеловала фея? — привет, — голос у мальчишки внезапно звонкий, как колокольчики. или стрекот кузнечиков. — я хенджин, — имя на вкус как туман. — да, — тупо отвечает феликс, нервно поправив светлые-светлые волосы. — меня феликс зовут, — соображается туго, как через грязь и резину. — зайдешь? — шелестят колокольчики на ветру. в палате хенджина лишь одна кровать, и это уже заставляло бы задуматься. если бы хотелось думать. на железной спинке койки висят бумажные нарисованные планеты. кроме сатурна. — а где сатурн? — бездумно спрашивает феликс, а хенджин скалится. становится страшно, но слишком лень, чтобы действительно испугаться. — сожрал, — просто отвечает мальчишка, а ли не хочется об этом долго размышлять. (но это же странно, страшно, феликс, не думаешь?) (отсюда надо было бежать, феликс, не думаешь?) ли кажется, что по стенам ползут какие-то странные тени. кажется. (кажется?) — какой у тебя диагноз? — хенджин смотрит на него внимательно черными глазами. — всд, — просто отвечает ли, пытаясь отследить теневую лапу на стене. на самом деле это не до конца правда. но положили его именно с этим. — ясно, — серые глаза собеседника едва-заметно пепельно сверкают. — я здесь уже месяц. — выписывать не собираются? — на самом деле феликсу совсем не интересно. просто из вежливости, время потянуть. — нет, похоже, я здесь еще надолго, — хенджин улыбается лишь абсолютно белыми туманными глазами. — ты очень красивый, знаешь? — наклоняет голову, как змея. — не думаю, — действительно не думает. — думать и не нужно, так есть, — хенджин как переломанная заводная кукла: говорит вроде понятно, но чувствуется, что что-то упускаешь. в палате мертвенно-холодно. будто здесь никто и не живет. на белой стене над кроватью лампа единственная, похоже, источает какое-то тепло. но сейчас и она не горит. здесь, наверное, все давно потухли и протухли. в мыслях что-то скользкое. гордиев узел? сосальщик? бычий цепень? аскарида? малярийный плазмодий? или просто гель для энцефаллограммы? хотя все они, скорее всего, там. феликс смотрит в красные выплаканные… белые? глаза хенджина. непонятные, затягивающие, но не раны, они влекут к себе и, не призывая думать, выглядят, как тени на стенах. странно красивые, в них происходил геноцид эмоций и гепардом проносился нечитаемый вихрь мыслей. — у тебя зрачки расширились, — на разных тональностях звенит хенджин. — алюминиевое море нефтью затопило, — глаза пациента двенадцатой палаты вспыхивают черным и сереют. — зайдешь потом в прятки поиграть с нами? — зайду, — хрипит феликс, пытаясь не потеряться в глазах цвета лезвий ножей. когда феликс выходит, хенджин заглядывает под кровать, и там что-то испуганно копошится, заметив алые огоньки угольных глаз. больные дети похожи на монстров из детской, худые и несчастно-веселые. они глядят на истощенного и пустого феликса из своих палат, и ему становится жутко. (надо было бежать, феликс, не думаешь?) на мрт не страшно. звуки бьют в мозг, но, преобразовывая их в колокольчики хенджинового голоса, феликс успокаивается, закрывает глаза и слушает почти церковную музыку. — когда я был маленьким, меня часто пугали, что, если буду плохо вести себя, буду один до конца своих дней, — говорят тысячи колокольчиков, сливаясь в одного хенджина. стучат молоточки о наковаленки в ушах. сознание путается и подплывает. он выезжает из белого гроба и снимает защитные наушники. ноги почти подкашиваются, но феликс все еще сто’ит. и ничего уже не ст’оит. ему выдают большой пакет с пленкой, на которой с разных ракурсов можно разглядеть его мозг, и бумажку с заключением. ничего особенного не находят, лишь врожденную паталогию развития затылочной ямки и расширенные периваскулярные. не опасно, но также и неизлечимо. феликс пропускает в двери психоневрологического отделения женщину, несущую на руках завернутого в плед очень худого мальчика лет шести. видно только его голову и голени — кости обтянутые кожей. становится мерзко завидно, что он никогда таким худеньким не был, но внутри сам феликс тут же одергивает себя. (он болеет, феликс, ты совсем умом тронулся?) когда он проходит мимо поста медсестры, то слышит обрывок разговора ее и еще одной. — а двенадцатую палату звать? они же здесь не с неврологией… не с неврологией? странно… (надо было тут же бежать, феликс, подумай. не думаешь?) но не важно. — я был не самым лучшим ребенком, но смотри, один не остался, — клокочут морской пеной колокольчики. откуда он знает? чудные черные глаза хенджина кажутся единственным, что сейчас существует во всем мире. солнечная система, за исключением сатурна, схлопнулась до полуночи и уместилась в зрачках, окруженных туманной радужкой их тоскливых приведений. — прячься, феликс, — шепчут тени на стенах, монстры из детской, больные дети, хенджин, сгорбленное чудовище. и феликс бежит куда-то в тумане, вязнет в морской серой густой пене, пытается затеряться в осоке, омысли, одумке, ошибке. он сам по себе ошибка системы. — раз, — звенит колокольчик далеко слева, в двенадцатой палате. дыхание замирает, тень тянет к нему тощие руки. — два, — голос добегает справа, гепардом ветра доносимый с моря. губы леденеют, мысли взрываются блестками и осколками. — три, — слышится сверху, с самого сожранного сатурна. феликс успокаивается? алюминиевые глаза самолетами стремятся ввысь. — четыре, — стрелка часов неотвратимо клацает к двенадцати. лампа на стене мигает. забавно. — пять, — перед лицом возникают серые глаза хенджина. кукольные черты лица и поцелуй феи под левым глазом. сердце заходится в бешенном ритме, оно еще существует? — не пора ли? — хрипит феликс в хенджиновы губы. — значит, я иду искать, — мальчишка в белой пижаме наклоняет по-змеиному голову в бок. лампа психоделически вспыхивает и гаснет, тени воруют детей, тянут лапы, душат и боятся. — и все, как в детстве, — как в трансе феликс ледяными пальцами касается холодной кожи бледной шеи хенджина. — только пара правок в правилах, — колокол звенит, колокол трескается, колокол разлетается блестками и осколками, — подметь. — есть одна жизнь, — феликс внимательно глядит в красные хенджиновы глаза, растягивает губы в ухмылке. — кто плохо прятался… — тот съеден, — певуче в разных тональностях тянут тени и пациент из двенадцатой палаты. феликс целует мальчишеские пухлые губы, не думает, ведь смысла нет. (а надо ли было бежать?) хенджин отвечает неумело и совем по-детски, цепляется за феликсовы плечи, дрожит, холодеет, размягчается. тени мечутся и сходят с ума, чудовище испуганно выглядывает из-под кровати, стучат молоточки о наковаленки, мысли опустошаются, клубится морская пена и туман из приведений. хенджин маленький и хрупкий, оказывается. феликс отрывается от его мягких губ. заглядывает в прозрачные глаза. — сатурн пожирает своих детей, — они оба звенят колокольчиками. смотрят наверх, на странно-нестрашное, горбатое, окольцованное стрелками чудовище. — и рождает в них тьму. алюминиевые глаза феликса краснеют, выплаканные, кровавые. в двенадцатой палате две кровати, одна лампа, нарисованный планетарий без сатурна, серое море, туман из приведений и пепельные тучи за окнами, вечная полночь, горбатый кольцевато-стрельчатый сатурн, и два странно-нестрашных влюбленных чудовища с таинственными глазами. (бежать уже и некуда) можно не думать и любить лишь одного мальчишку, поцелованного феей. ничего не болит. ничего не чувствуется. а в первой палате нет ребенка. только тьма, хриплый гепард ветра, проникший туман из приведений. и черви.