Рубль

Кругляш на отмытой до прозрачной розовости детским мылом ладони сиял под лучами утреннего солнца. Серебристый, новенький. С одной стороны гладкая лобастая голова дедушки Ильича – того самого, что с лукавым прищуром внимательно смотрит из своего мавзолея, хорошо ли ведут себя советские дети. С другой – герб страны с колосьями, земным шаром, серпом с молотом и маленькой звёздочкой, а ещё – похожая на цаплю на одной ноге с картинки в книжке про птиц цифра единица. Единица – один. Один рубль. Тётя Лика ворчала, перед выходом Вити из дома роясь в кошельке: – Больно много берут за школьные завтраки. Чем там вас неделю будут кормить на целый рубль – рябчиков с ананасами выложат? Витя не знал, что за штука ананас, а рябчика видел в той же книжке, что и цаплю. Разве его едят? Он же дикий, поди поймай. Вот курицу – запросто. Да и ловить не пришлось, продавалась в магазине уже убитая, без перьев, и продавщица смешно её называла – кура. Витя с тётей Ликой выстояли за ней два часа в скучной очереди, принесли домой, и из бледной птичьей тушки был сварен бульон на всю неделю. А до маминого возвращения из командировки (из далёкого города со смешным названием Каунас!) оставалось ещё три недели. Это двадцать один день. Он считал по клеточкам в календаре. С цифрами у Вити всё отлично складывалось. И вычиталось тоже. А вот с буквами ему не везло. В школе, правда, пока и не учили буквам. Елена Николаевна задавала первому классу выводить в тетради косые палочки – буквы потом будут делаться из них. Палочки у Вити выходили кривыми, особенно когда тётя Лика заглядывала через плечо и кричала: «Пиши ровно! Старайся, бездельник!» Это вчера было, вечером. От тёткиного крика Витя и забыл сразу сказать про рубль. А утром вот вспомнил. И вдруг испугался, что тётя Лика вообще не даст ему денег. Принялся объяснять: – Не только же на еду. Елена Николаевна сказала: на сдачу она нас в кино поведёт. Не соврал ведь – учительница вправду пообещала такое. Однако получилось только хуже. – Кино ещё им – сопливым! – сердито хмыкнула тётя Лика и щёлкнула Витю по носу тонким пальцем с длинным алым ногтем. Рубль, правда, всё же дала. Вот в субботу Витя просил на мороженое – отказала. Потом, правда, сама купила ему сливочное с изюмом за тринадцать копеек в картонном стаканчике. А он хотел пломбир за девятнадцать – и в вафельном. Знал, в каком ларьке такой продаётся. Но разве с тётей Ликой поспоришь! Рубль же – вот он, потому как всё, что для школы, – это важно, и Елена Николаевна, Витина учительница, для тёти Лики – авторитет. А это на самом деле серьёзно, потому что для тёти Лики даже Витина мама не авторитет нисколечко. А маму ведь на её работе слушаются целых две лаборантки и даже один техник! И это не хухры-мухры. Про хухры-мухры Витя не очень понимал, конечно. Как и про авторитет. Первое он представлял себе чем-то вроде разлохмаченного махрового полотенца, а второе – как будто перо от чернильной авторучки. В школе все писали шариковыми, с синим стержнем. Тётя Лика говорила, что это баловство, раньше их не разрешали и правильно делали. От этих шариков, объясняла она Вите, делается корявый почерк – куролапский, будто курица писала, стоя на одной лапе и во второй держа не металлическое, а вырванное из собственного крыла перо. Та самая, из которой сварили бульон. А вот когда пером писали, получалось красиво-прекрасиво, но все боялись поставить кляксу. В общем, не знаешь, что и хуже. Задумавшись о цаплях, кляксах и прочем, Витя забыл, что надо смотреть, куда идёшь. Он звонко ойкнул и чуть не выронил свой (точнее, уже почти школьный!) рубль, с кем-то столкнувшись. Его придержали за ремешок ранца, больно сдавили плечо. – Ну-ка, мелкота, покажи, что у тебя? Витя добросердечно протянул на ладони своё богатство. Большие грубые пальцы (с пятнами от потёкшей, видимо, шариковой ручки и обгрызенными ногтями) ухватили монету. Ведь только посмотрят и вернут – да? Это был не взрослый дядька, которых (особенно пьяных) Вите велено было опасаться, а судя по штанам из такой же, как у него самого, тёмно-синей материи, – школьник. Верхняя часть костюма, правда, отличалась покроем – это была не курточка, а пиджак. Наверное, в старших классах у всех так? Парень повертел рубль в пальцах, подбросил на большой – не в пример Витиным ручонкам – ладони… И опустил в нагрудный пиджачный карман. – Отдай! – пискнул Витя. Но получил только пару щелбанов в нос и лоб, таких увесистых, что после них тёти Ликины показались нежной щекоткой. – Отдай, верни! – Витя побежал было за грабителем, но тот смешался с толпой таких же здоровенных парней, и сунуться к ним первоклашка просто не рискнул – не прибьют, так затопчут ненароком. Перед первым уроком Елена Николаевна собрала у ребят в большой конверт бумажные и металлические рубли. Витя растерянно протянул ей пустые дрожащие ладони. – Дома забыл? – утешающе улыбнулась учительница. – Ничего, завтра принесёшь. В столовую его повели вместе с другими, поставив в пару с вертлявой и болтливой соседкой по парте Юлькой Брагиной. Витя размазывал по тарелке остывшую рисовую кашу – она не проглатывалась, даже если запивать молоком. Опасливо поглядывал на хохочущих за столиком в дальнем углу старшеклассников. Своего обидчика среди них мальчик не заметил. Наверное, тот решил прогулять уроки и потратить Витин рубль в другом, более интересном, чем школьная столовка, месте. А, может быть, он и вовсе из другой школы? И на следующий день Витя рубля не принёс – не решился сказать тёте Лике, что нужны ещё деньги. А когда Елена Николаевна спросила о плате за завтраки, опустил голову ниже плеч и пробормотал: – Забыл… И в среду «забыл». А в четверг нарочно, чтобы показать, что он и впрямь «человек рассеянный с улицы Бассейной», оставил дома акварельные краски-«кирпичики». Правда, они и не понадобились – после третьего урока вместо рисования Елена Николаевна построила всех парами и повела в клуб машиностроителей смотреть фильм «Единица с обманом». Кино было про школу. Наверное, интересное: Брагина рядом с ним пищала и ёрзала – переживала за героев. А Витя смотрел куда-то мимо экрана и всё думал про свой обман. Соврал ведь учительнице. «Порядочные люди так не делают!» – сказала бы мама. Мама – не тётя Лика, она бы Витю за провинность щёлкать и шлёпать не стала, но посмотрела бы так строго, что сам уяснил – стыд-позор так себя вести. Поел бесплатно уже четыре раза и кино посмотрел, за билет не заплатив, – получается, украл. Правда, и у него украли. Что делать-то? Соврал – плохо. Скажет учительнице правду про парня, что отобрал рубль, – тот узнает да побьёт за ябедничество, тоже ничего хорошего. После кино Елена Николаевна раздала всем по узкому листочку бумаги, сказала – для родителей. Витя подумал, что тётка – не родитель, и пусть записка ждёт приезда мамы. Но тётя Лика вытряхнула из ранца букварь с тетрадками и сама нашла бумажку, оказавшуюся приглашением в школу на собрание. – Не ходи, тётя Лика! – заныл Витя. – Оно же родительское, а не тётинское, тебе туда не надо. – Выдумал – не ходи! – фыркнула она. – Вот пойду нарочно и узнаю, сколько ты двоек нахватал за свои каракули. – Ни одной, – убедительно сказал Витя. – Нам не ставят отметки. Только тем, у кого самые ровные палочки, Елена Николаевна рисует на обложке тетради звёздочки. – И сколько же их у тебя? – ехидно поинтересовалась тётя Лика. Витя только вздохнул – алых звёзд он не заслужил, похвастаться было нечем. На следующий день, хоть Витя и захватил краски, рисования снова не было. Зато Елена Николаевна рассказала, кто такие октябрята – дружные ребята и внучата Ильича. Они, как оказалось, носят на школьной форме лучистые звёздочки (снова звёздочки!), хорошо учатся, не боятся трудностей (и вообще ничего и никого не боятся!), помогают взрослым и никогда не врут. Витя осознал, что октябрятской звёздочки на своей синей форменной курточке не видать ему никогда. Его точно не примут, можно даже не мечтать и не надеяться. Например, помогать по дому тётя Лика ему запретила после того, как он разбил две тарелки и сломал швабру. С учёбой всё понятно: куролапские палочки в тетради – самое ужасное, что можно придумать. И с враньём… тоже ясно. Ох, если бы сегодня Елена Николаевна спросила его про рубль, он бы рассказал всё, как было. Но она не спросила. Зато тётя Лика, вернувшись вечером с собрания, набросилась на Витю: – Ты что натворил, поросёнок! Опозорил меня перед учительницей, бесстыжий. Куда деньги дел – спрятал, потратил? Признавайся! – У меня отобрали, – всхлипнув, признался Витя. – Большой мальчишка отнял рубль. – Не выдумывай! – не поверила тётя Лика. – Небось проел на мороженом, а теперь сочиняешь мне детективный роман. Отца у тебя нет, некому ремнём пороть, а мать избаловала тебя. Сама в Прибалтике прохлаждается, а сестра, значит, красней перед училкой из-за тварёныша! – Не смей так говорить про маму! – стиснув кулачки, Витя подступил к тётке. – Мама не прохлаждается, а работает в командировке. Она советский учёный, а ты… ты – тунеядица, вот! Тётя Лика отступила на шаг, качнула кудрявой причёской: – А ты не болтай, чего не знаешь, сопленосый. Домохозяйка я. – Вот и иди в своё домохозяйство, к дяде Игорю, а я сам буду жить. – Ой, мамочки, самостоятельный какой! – она хлопнула ладонями по бёдрам, обтянутым узкой вельветовой юбкой. – Живи, житель! Оставшуюся посуду добьёшь, подожжешь квартиру, всё добро раздашь незнакомым мальчишкам. Витя округлил глаза, вообразив ужасную картину. Неужели он на такое способен? Ох, точно не бывать ему октябрёнком – отправят вместо этого в колонию для малолетних преступников. Она ведь по нему плачет – в этом тётя Лика уверила его ещё позавчера, когда увидела на кухне осколки фарфора и обломки швабры. – Ничего я не раздам, – сердито проговорил Витя. – И тот рубль верну, ты не думай! – Ладно, кончай дуться, разбойник! – тётя Лика, откричавшись, повеселела. Витя и раньше замечал, что настроение у тётки иногда резко меняется с хорошего на плохое и наоборот. Ох, вот наоборот – почаще бы! – Давай ужинать. А ты и не обедал? Бульончику налить? – Надоел твой бульон, хочу суп из пакетика, как мама варит, – закапризничал Витя. Конечно, ему нужен был не мамин суп, а сама мама – чтобы скорей вернулась домой. Тётя Лика это поняла. Обняла Витю, как маленького, потрепала жёсткий ёжик стриженых волос на макушке. Да, она не мама, но старалась заменить её изо всех сил, а он… – Тётя Лика, извини, я больше не буду, – выдохнул Витя. – Извиняю. Не будь, – заулыбалась она. – Сам хоть понял, что сказал? Что ты не будешь-то? – Всё, – уверенно пообещал мальчик. Приснилась ему мама – не тёплая, домашняя, а как в своей лаборатории: строгая, тоненькая, в сверкающих очках и отглаженном белом халате. – Мама! – потянулся к ней Витя. – Я сказал, что ты советский учёный. Правильно ведь? Мама качнула головой: – Прежде всего я человек. А остальное – словесная шелуха всё. И плохое, и хорошее – как от подсолнухов шелуха. Счистили её – и осталось семечко одно. А семечко – человек. Так что человек я, сына, и тётя Лика человек, и ты, пожалуйста, человеком будь. – Я буду, – пообещал во сне Витя, и это прозвучало уверенней, чем невнятное его «не буду» наяву. Проснулся он с твёрдой решимостью отыскать старшеклассника, забравшего у него рубль, и потребовать деньги назад. Правда, пока чистил зубы и пил сладкий чай с бутербродом, решимость куда-то подевалась. Появился липкий душный страх. Возникло желание притвориться больным и не ходить в школу вовсе. Но это был бы новый обман, а Витя ещё с последствиями прежнего не разобрался. Зажмурившись, мальчишка влетел в толпу старшеклассников у школьного крыльца. – Отда-а-айте ру-у-убль! – крикнул он. Парни посмотрели на первоклашку с удивлением и даже с некоторым уважением к его смелости. Надо же – этакая малявка лезет, пищит, что-то требует. – Какой рубль? – спросил один из парней. Не тот, что отбирал. И остальные были не нет. Наверное, обидчик Вити всё же учился в другой школе. Или вообще ходил в училище, просто донашивал прошлогоднюю форму. Где же его искать? Витя чуть не разревелся от досады, но мужественно прикусил нижнюю губу, чтобы сдержать слёзы. – Ясно, – сказал другой – видимо, смелый и безрассудный, раз решился надеть вместо форменных штанов джинсы с вытертыми коленями. – Ты очень храбрый ребёнок и достоин награды. Давай считать, что тот, кто взял твои деньги, их потерял. А мы нашли. Держи! Вите протянули бумажный рубль. Тот не взял. Мотнул недоверчиво стриженой ушастой головой: – У меня другой был – с Ильичом. – И зачем же тебе именно такой? – Из уважения, – пробормотал Витя. Парни тихонько заржали, но тот, что в джинсах, цыкнул на них. Порылся в карманах и вытащил металлический кругляш с портретом вождя. – Если из уважения – тогда, конечно… Зажав в кулаке свою добычу, Витя, забыв про школу, рванул домой. Не сумел дотянуться до звонка, заколотил пятками. – Забыл что-то? – удивилась распахнувшая дверь тётя Лика. – Я принёс… я сказал… мне вернули, – часто дыша от быстрого бега, проговорил он и протянул тёте Лике металлический рубль. – Ты молодчага! – похвалила она. – Мужик, слово держишь! – Я… не мужик, – почему-то обиделся Витя. Подумал: что же – будь на его месте девчонка, ей было бы слово держать не обязательно? Девочек берут ведь в октябрята – значит, и они не должны трусить и врать. – А кто же ты тогда? – задумчиво посмотрела на него тётя Лика. Витя растерялся. Что ответить? Кто он на самом деле – мальчик, ученик первого класса, будущий солдат или, как мама, – учёный? Может быть, без пяти минут октябрёнок? Он вспомнил свой сон, мамины слова, прозвучавшие в нём. Шелуха всё… – Человек, – как следует подумав, сказал он. Дедушка Ильич с рубля посмотрел с прищуром на Витю. Долго так глядел: словно решал – а достоин ли тот называть себя этим гордым словом? И как будто подмигнул затем, дав добро, – теперь, конечно, достоин!