Благослови меня, винодел.

Перебирая темные пряди волос, пропуская их сквозь пальцы, Дилюк прикрывает глаза. От Венти пахнет свежестью и полевыми цветами. Кажется, что его кожа — совершенно обычная, источает этот чарующий аромат. Рагнвиндр каждое утро шумно дышит ему в шею, слыша хриплое хихиканье: его утро начинается так уже несколько месяцев и мужчина ничуть, ничуть не жалеет. — Щекотно, Дилюк… — Венти лениво разлепил глаза, отстранясь от мужчины. — Прости, — ни капли сожаления в хрипловатом голосе, — ты пахнешь потрясающе, дорогой. Немного приподнявшись на локтях, парень нависает над Дилюком, целуя его. Сладко, сладко-сладко — губы у обоих немного сухие, но это всего лишь издержка утреннего приветствия. Дилюк ласкает стройную спину, касаясь острых выделяющихся лопаток. Мужчина оглаживает бока Венти, чуть сжимая талию. Архонт смеется тому прямо в губы, тыкнув носом в щеку. — Хороший комплимент, — его темные волосы щекочут лицо Дилюка, кончиками косичек. Как они до этого дошли?

***

В самом деле, Дилюк едва ли думал о Венти как о человеке, способным привлечь его внимание. Нет, винодел все же знал о некоторой тайне, которую пообещал хранить, однако поведение барда никак, совершенно, не вязалось с его происхождением. Красивый молодой юноша, любящий крепко выпить и поиграть на лире, что таинственным образом материализуется в воздухе по его велению — о нет, вы что, это всего лишь фокус с анемо, многие владельцы Глаза Бога умеют подобное! Нет, не умеют. Но наивные слушатели и просто гости «Доли Ангелов» просто верили. Да и как не верить этим чудным лазурным глазам? Дилюку всегда казалось, что весь этот фарс — всего лишь фарс, и тот вряд ли преследует благородную цель в своем появлении в городе. Конечно, это не его, Рагнвиндра, дело — не тыкать же мужчине пальцем в юного барда, с выкриками смотрите, это же Архонт Барбатос, ведь так он рискует получить прозвище, как минимум, сумасшедшего. Посему он, Дилюк, решил просто смиренно наблюдать за разворачивающейся на его глазах игрой. Венти, что отчасти даже не удивительно, блестяще выполнял свою роль. Роль бедного, талантливого барда, с множеством стихов и нескрываемым опытом в распитии алкоголя. Разве что, не научился зарабатывать мору более приемлемым или хотя бы, более денежным способом. Дилюк и его бизнес — не мессия, и он также зависит от моры. Благо, как бы «Кошкин хвост» не старался сместить монополию «Рассвета», это едва ли влияло на продажу и поставку вне Монда, где об этих кошках ничего и не слышно. Да и Венти, признаться честно, весьма неплохо помогает поддерживать стабильность и рост доходов от «Ангелов» — как же удачно, что у него аллергия на котов. С точки зрения бизнеса, Дилюк не имеет к Венти больше претензий. Тот, конечно, временами предлагает расплатиться своими песнями или сказаниями, но Дилюк упрямо отказывает и закатывает глаза. Однако, Венти заигрывает с другими гостями, а те и рады такому вниманию, угощая барда. Удобно устроился, думается Дилюку каждый раз, когда он замечает подобное поведение. Нет, он не осуждал, никогда не осуждал — все же, Венти достаточно стар для того, чтобы делать любые вещи, хотя где-то в душе Дилюк действительно чувствовал дичайшее желание схватить его за руку и усадить рядом с собой, за барную стойку. И всему виной — его ножки. Именно ножки — длинные, красивые, неподобающе мужчине изящные. На нем не то чулки, не то колготки, что как назло и привлекает внимание других, менее морально устойчивых людей. А Венти словно не замечает: взмахнув рукой, пряча лиру в Глазе Бога, он садится на край стола, да так, словно специально демонстрирует не только певческий талант, но и — ноги. Особо упрямые личности прикасаются — поглаживают, играют с тканью, но частенько Венти не позволяет чужим рукам быть выше, чем колено: извольте угощать, ха-ха, что собственно и получается. Но перепить Венти — задача непростая, и многие просто не справляются. Так чего же, черт возьми, ему стыдиться чужой несостоятельности? Никогда! Единожды Дилюк высказал Венти за это бесстыдство несколько некрасивых слов, на что бард, на удивление поведший себя… спокойно и даже цинично, сказал одну вещь: — Я люблю вино, люблю свое тело, и если я могу получить вино через тело — ничего страшного, они все равно не прикоснутся к самому сокровенному. Это прозвучало настолько обескураживающе, для Анемо Архонта, что Дилюк даже потерял дар речи на некоторое время. То ли заметив это, то ли вспомнив, что Дилюк знает чуточку больше некоторых людей, Венти немного подлетает на ветряном потоке прямо перед его носом, садясь на барную стойку. — В таком случае, если у вас, господин Дилюк, возникли… иные вопросы, я бы мог ответить на них. А плату возьму вином, как вам идея? Венти улыбался, а глаза — светились, словно звезды на небе. До момента, пока Дилюк действительно не задал вопрос. Такой простой, казалось бы, даже не достойный развернутого ответа и вообще чего-либо. Почему возле моей винокурни так много кристальных бабочек? В тот момент, когда Дилюк озвучил это, Венти сменился в лице. Он все еще улыбался, однако его взгляд сделался совсем другим, и лицо приобрело больше напряженный вид. Бард рассмеялся, покачивая ногами с барной стойки. — Это… все? Это весь вопрос? Уф-ф, я думал, вы спросите что-то интереснее, эм, вроде… Да чего угодно! Прошлое? Не все, но с радостью! Поведаю едва ли не с первых уст! — Нет. Бабочки. Это все, что я хочу знать. Дилюк был непреклонен, Венти — тоже. Они упрямо смотрели друг на друга, но первым сдался Венти, или не сдался — он просто вздохнул, с небывалой тяжестью, и просто спрыгнул со стойки, поправив накидку. Его берет немного съехал, но так тоже было симпатично. — Тогда, я расскажу, когда мы останемся одни. — Вино после ответа. — Да знаю я! — он снова вздыхает, едва ли не хныча. — Даже бокальчика не нальете? Дилюк прикрыл глаза. Бокал наполнен до краев.

***

Таверна опустела лишь к полуночи. Некоторые пьянчужки оставались и того дольше, пока наконец-то не были в состоянии просто подняться на ноги — Дилюк терпеливо выпроваживал их под руки, не рискуя быть последним, кто их мог видеть накануне. Всякое может быть, да? Венти, несмотря на покрасневшие щеки и немного хмельной вид, оставался очень даже бодрым — сидя то тут, то там, он все же дождался момента уединения с Дилюком, лишь для выполнения своей части сделки. Он, разумеется, не Моракс, но нарушать договор также не склонен, пусть и отчасти ответ на вопрос Дилюка был… щепетильный. Хотя бы потому, что бард действительно сомневался в том, что ему отдадут бутылку после. — Плесни мне, пожалуйста, — Венти немного лениво подвинул свой бокал, вздохнув. Дилюк выгнул бровь, слыша неформальное обращение: обычно, Венти таким никогда не отличался. — Что же, бабочки… — Они по всей винокурне, — уточняет, непонятно зачем, мужчина. — По детству помню, как некоторые и вовсе пытались проникнуть внутрь, стучась в мое окно. Это немного пугало, пока не пришлось привыкать и даже вошкаться с ними, как с питомцами. Венти усмехнулся. — Пообещай мне, что это останется между нами, и если вдруг ты решишь попытаться шантажировать меня этим, я просто убью тебя. Дилюк застыл. Угроза? Невероятно такое слышать. — Расслабься, — Венти внезапно рассмеялся. В уголках его глаз выступили слезы. — Ох, умора! Ты что, правда поверил в это? Я не могу вам вредить. Я просто проверял, насколько этот вопрос тебя тревожит, поэтому и сделался таким страшным и пугающим. Что, получилось? Знаешь… — Ближе к делу. — Ох. Да. Винокурня. Рассвет. …на самом деле, «Рассвет» намного старше, чем это официально указывается. Венти помнит еще времена, когда вместо роскошной винокурни там был лишь пустырь и старая, мало кому известная часть Спрингвейла. Точнее, это сейчас деревушку близ Монда называют именно так — Спрингвейл, на самом деле она носила другое, менее интересное название. Там все также обитали охотники и собиратели, а «Рассвет» выступал как некий склад, которым владел один из первых Рагнвиндров. После событий с Декарабианом, рана от которых до сих пор ноет в глубине души Архонта, появилась деревушка, а потом и — склад. В то время Венти еще не мог позволить себе подобной вольности, бродить по миру в виде немного откровенно одетого барда, с прекрасным, не стареющим лицом; чаще он появлялся в своем крылатом обличии, рассматривая дюжины людских построек нового Монда. В один из вечеров его внимание привлек ребенок, попавший в беду близ ныне Спрингвейла. Рыжий, как искорка, от отбивался от взбешенных кабанов, что гнали его вплоть до забора. Венти не должен вмешиваться и помогать — это лишь миф, которому следуют совсем юные Архонты, но что-то подсказало ему отогнать зверей и позволить ребенку хотя бы отдохнуть. Спасенным мальцом оказался Амадей Рагнвиндр, один из предков Дилюка. Амадей был довольно мал, в то время, но жил на складе вместе со своей семьей: тогда-то впервые и стали появлятся зачатки ныне великой винодельни. Склад постепенно обретал жилые помещения, а на поле выращивали не только редис и картошку, но и виноград, оплетая им сперва заборчики, довольно высокие. Мальчишке, на момент первой встречи, было всего лишь восемь лет отроду, но он умело охотился и частенько хвастался своей стрельбой из лука, поражая птиц с первых попыток. Однако, он не был лишен некоего внешнего уродства — половина его лица пострадала от хвори, что оставила ужасные шрамы и следы заживших нарывов. Да, его огненные волосы, янтарные глаза и фамильный герб, вышитый на груди камзола, не позволяли другим детям обходиться с ним жестоко, но все же… его не принимали. Не принимали, но он уверял Барбатоса, когда тот остался с юнцом подольше, что совершенно от этого не страдает. Это нормально, говорил Амадей, хлюпая носом, я понимаю, что выгляжу плохо, ну и что с того, зато я умею работать руками, в отличие от тех идиотов! Мальчик и правда был талантливым: его умению выращивать разные культуры завидовали многие сельчане, завистливо смотря на потрясающий урожай, даже в самые худшие времена. Рагнвиндр вкладывал множество сил в даже самый крошечный росточек, веря всем сердцем, что из некрасивого поломанного семечка взойдут красивейшие, мощные кусты помидоров или кабачков, того, что так необходимо для существования. …с годами, Барбатос привязался к юнцу и стал чаще, черт возьми, наведываться. Венти носил свое имя, однако упрямо игнорировал мальчика, когда тот так рьяно пытался выведать такую простую информацию. Архонт шутил, покачивался на ветру и как-то раз совершил непозволительное: подняв подросшего Амадея на руки, словно пушинку, он взмыл вверх так высоко, как позволяла ему человеческая форма барда. Амадей был в восторге — рассекая облака, как казалось, внутри бурлили чувства и самое настоящее счастье. Их дружба длилась, кажется, почти восемь лет — юноше уже шестнадцать, и он совершенно не желал уходить в Ордо Фавоинус, считая, что его братья гораздо успешнее. Но на самом деле, ему было ужасно страшно — он боялся, что его семья понесет венец позора за уродливого сына, чье лицо с годами и правда стало выглядеть хуже. Все также навещавший его Венти не мог понять в должной мере подобных чувств, и все, что он мог предложить — лишь трепетные объятья и слова принятия. Амадей — хороший юноша, добрый, отзывчивый, умный и целеустремленный. Не будь его лицо таким мерзким, по его словам, возможно он стал бы лучшим студентом Академии Ордо Фавониус, заставив треклятых Лоуренсов немного подвинуться. Но нет — Амадей всего лишь пятно на ветви древа рода, и, выращивая виноград, он не может и мечтать о подобном. В таком нежном возрасте он искренне любил природу, любил свое дело и мечтал, что вино Мондштадта станет настоящей диковинкой, и что его силы, его имя, его существование останется неразрывно связанным с потрясающий алкоголем. Барбатос не знал будущего; все, что ему было доступно — лишь человеческие предположения, простые догадки, которые он все никак не решался озвучить. И… на то была причина. Причина цветущего, подобно глазурным лилиям из Ли Юэ в своей красоте, чувства. Амадей становился все старше и старше; его лицо менялось, мужало, но в то же время становилось более отталкивающим, и многие девицы откровенно отказывали ему, а кто был скромнее, сетовали на строгое воспитание и отсутствие интереса к любви в принципе. Амадей знал, что это всего лишь ложь, но сердце так и трепетало от одной мысли. Постыдной, срамной, ужасной и совершенно мерзкой — руки, что так мягко обвивали его шею на протяжении этих лет, ставшие почти родными, пробуждали и другие чувства, заставляющие прятать взгляд и, ох, Барбатос не дурак. Он далеко не глупец и каждый раз, когда Амадей был груб с ним, от собственной безысходности и боли, засевший так глубоко из-за лица, Архонт становился все ближе. Венти подолгу обнимал его, гладил по волосам и убеждал, что едва ли он видит этот ужасный изъян: за столько лет он и вовсе исчез, и Венти совершенно не смотрит на лицо. Душа Амадея прелестнее, теплее и нежнее, так с чего бы ему кривить лицо? Тем более, он итак нарушил главное правило. В одну из ночей, когда Венти тайком пробирался на поднявшуюся склад-винокурню, Амадей был занят своими бумагами. Отец и мать отошли от дел в следствие болезни, оставив сына наедине с такими сложными вещами. Но Амадей справлялся. И никогда не жаловался кому-то, кто не его ночной друг (ли?), навещающий его каждый вечер. Венти совершенно ничего не смыслил в торговле и все, что мог говорить — лишь хвалебные фразы и черт, призывы отдохнуть. Глаза Амадея слипались, мужчина едва держал голову ровно и в его взгляде, кажется, все было помутненным. Венти ужасно волновался за него, сердце так и сжималось каждый раз, видя такие мучения во имя великой цели. Это похвально, бесспорно, но… — Тебе нужно лечь, — Венти вздохнул, обойдя стол. — Пожалуйста, Амадей. — Я почти закончил, — мужчина накрывает его ладонь своей, чуть сжав. — Пожалуйста, дорогой, позволь мне еще немного… ой! — В-все хорошо, — обращенный в барда Архонт краснеет, неловко касаясь свисающей косы. — Я понимаю твою усталость, но все же, — он делает шаг вперед и, чуть подвинув совсем нетяжелый стол, оказывается на коленях Амадея. Тот застыл будто статуя, испуганно подняв руки вверх и разведя их в стороны. Его дыхание перехватило, а Венти, сидящий на его коленях и обнимающий за шею, позволяет себе еще одну глупость. — Тебе нужен сон. Под твоими глазами мешки, кожа бледнее, чем у поганок в Шепчущем лесу. Пойдем спать, м? — бард целует его в раненую шрамами щеку, прижимаясь к ней губами.

***

-…поэтому там так много бабочек, — Венти вздохнул. Смотря в полупустой бокал вина, он подпирает голову. — Я любил его так сильно, а Архонтам нельзя любить кого-то одного, понимаешь? Я заботился об этом ребенке, но каждый раз, когда мне приходила в голову мысль оставить его, я не мог. По началу, это… Эм, сродни чувствам к малышке Кли от этого Альбедо: заботься, заботься как о себе. Я так и поступал, но когда понял, насколько он возмужал, как крепко он держится за меня, я просто не смог больше обманываться. — И… Поэтому, дело не в Статуе Семи, а в том, что там твой элементальный след? Им привлекаются бабочки? — Дилюк немного хрипит, от долгого молчания. В его голове множество мыслей. Он совершенно не ожидал, что ответ на его простейший вопрос настолько трогателен. И так тесно связан с его родом. — Мгм, — Венти кивает, взмахнув косичками. — Мы занимались любовью, конечно же, там останутся следы. Элементальные, — он хмельно хихикает. — Но знаешь, Дилюк, я и сам не знал, что мое сердце останется настолько человеческим. Я был всего лишь духом, парящим близ Старого Монда, приобрел новое тело, в дань уважения своему падшему товарищу, не носившего даже имени. Я… я правда больший человек, чем кажется. — Я никогда не задумывался о тебе в таком ключе, — Дилюк хмыкает и, дабы чем-то занять свои руки, он протирает небольшие полочки. — Все же, ты Архонт, но… Такой нелепый. Ведешь себя зачастую как клоун, но что-то есть в тебе. — Ты часто смотришь на меня, — Венти подпирает подбородок кулаками, полулежа на барной стойке. — Я вижу, да и не заметить, хи, довольно сложно. — Вызывающий внешний вид — как не смотреть? В моей голове я искренне осуждаю тебя. — Да ну? — Архонт смеется. — Когда тот воришка гладил мое бедро, — Венти упирается каблучками в небольшую перекладину между ножками высокого стула, и поднимается, выпрямив ноги. — Мне казалось, что еще мгновение и все, таверна так и вспыхнет спичкой! — Непотребства в моем заведении запрещены, — Дилюк закатил глаза, нервно сжав тряпку. — Кто знает, — Венти игриво хихикает, — я так наделся, что я нравлюсь вам, господин Дилюк. — В каком смысле? — Рангвиндр немного растерялся от подобной фразы. Ведь в контексте их разговора… Ох. Дилюк был таким очевидным? Все это время? — Пусть наше первое знакомство совсем не задалось и вы буквально вышвырнули меня, — Венти дует губы, — я был глубоко впечатлен вашим поступком по возвращению моей лиры. То, как вы бились рядом! Поистине восхитетльно! — Думаю, в том моменте это был самый логичный способ просто уйти живым. — Влюбившись раз — сердце не устанет просить вновь, — Венти прикрыл глаза, укладываясь на своих руках. — Я безмерно люблю вино Монда, но признаться, молодых барменов с бравым сердцем — больше. — Не думаю, что твое влечение настолько искренне, насколько ты хочешь в этом себя убедить. — Ты похож на него. Упрямый, целеустремленный, но так сильно ранен внутри. — бард хмыкает. — По началу, я правда прикипел к тебе душой, но стоило тебе поднять меч, я понял, насколько вы разные. И насколько ужасно я поступаю, сравнивая двоих людей. Я — Архонт, я должен любить всех. Но можно ли мне кого-то любить немного больше? Заботиться о ком-то больше? Нет. Это неправильно, это откровенное пренебрежение. — И… И что, теперь-то? Я все еще нравлюсь тебе как Амадей? — Нет. Как Дилюк, — Венти поворачивает голову и улыбается. Сонно так, словно котенок. — Как Дилюк, который терпит меня, но в чьем взгляде так и разит собственничество. — внезапно, его взгляд чуть потемнел. Дилюк ощутил легкий холод по спине. — Как же такой, как я, могу влюбить в себя такого, как вы? — Твои скачки от обращений путают меня. — Нет. Ты врунишка, — Венти снова смеется, выпрямившись. — Ты так часто смотришь на мои ноги. Тебе нравится? Хочешь потрогать? — Что? Ты что, упился? Ты же не пьянеешь так быстро да и выпил ты сегодня в разы меньше, чем раньше. — Может, я хочу, чтобы ты потрогал меня? — бард вздыхает. Закинув ногу на ногу, он подпер голову рукой, чуть скатившись локтем по столу. — Я не хочу раскрывать свое сердце еще больше — там слишком много всего, что должно остаться внутри. Но могу ли я просто признаться в том, что ты покорил меня? — Как тот человек? — Дилюк выгнул бровь. Венти хмурится. — Нет. Как Дилюк. Дилюк Рагнвиндр. — бард усмехается. — Ты… ты весьма внимательный, довольно добрый и ответственный человек. Мне неведома причина, по которой ты так не любишь рыцарей, но признаться, они действительно становятся из года в год — хуже. Венесса бы схватилась за волосы, увидев клоунаду. — покачав головой, молодой человек продлолжил: — Когда я притворился настолько пьяным, что ты взял меня на руки, у меня даже духу не хватило признаться в такой наглой лжи! — Я чувствовал, что ты не спишь. Но не оставлять же мне тебя близ своего погреба в таверне? — Архонты должны быть сильными, должны быть опорой… но что, если мне тоже нужно немного объятий? Я могу сделать все, что угодно, но почему-то согреть себя — нет. Я полюбил лишь однажды, да так сильно, что когда не… Не смог спасти, не смог уберечь, превратил равнину в пик, выпустив слишком много чувств. — Равнину в пик? — Буревестник. Когда-то это была прекраснейшая равнина, но мне… Скверна дала о себе знать. — Венти вздохнул. — Возможно, я расскажу тебе об этом, но в обмен на бутылочку вина. — Мне проще погладить твои ноги. — Две бутылочки!

***

Венти был честен. Это удивительно, ведь бард представлялся тем еще искусным лгуном — орудуя словами будто стрелами, он буквально защищался, но на самом деле, Дилюк может сравнить его с маленьким духом. Маленьким — Венти совершенно не был готов к тому, чтобы стать Архонтом, но так сложились карты, так сложилась судьба — ее не изменишь. Венти путался в чувствах, будто настоящий человек, проживший небольшую жизнь. Дилюк был рад слышать, что также симпатичен барду, но неприятное липкое чувство ревности возникало каждый раз, стоило Дилюку посмотреть в окно винокурни и заметить там бабочек. Кристальные бабочки — буквально плод любви двух несчастных людей. Это кажется грустным и даже немного гнетущим, но вскоре Дилюк привык. Дилюк привык к Венти, к его милому сопению под своим боком. Привык к тому вороху мыслей и попыток произнести искренние слова любви — так бывает, Дилюк старается быть терпеливым. Венти не человек, он Архонт, что также подвергается скверне. Кто знает, как работает это чертовщина?.. Ох, как же долго таверна была их уединением: бард задерживался допоздна, восседал на барной стойке, наблюдая за уборкой Дилюка, тихонько наигрывая спокойную умиротворяющую мелодию. Рагнвиндр ловил себя на мысли, что совершенно не ощущает чего-то странного. Не ощущает чего-то, чтобы отталкивало, чтобы заставило бы вышвырнуть такого милого постояльца, когда день работы официально закрыт. Все так, как было нужно. С Венти Дилюк чувствовал себя спокойным. Словно все тревоги уходили, оставляли его — даже взгляд на этого поразительного в своей вредности, временами, барда, побуждал Дилюка лишь стиснуть его крепче, поддаться своим чувствам. — Я закончил, — сняв рабочие перчатки, Дилюк заходит за барную стойку, оставив их на краю ведра. — Спускаешься? — М? — Венти, увлекшийся своей лирой и болтанием ног, потер глаз. — Что, уже все? — Мгм, — Дилюк кивает и, подойдя ближе, чуть раздвигает его колени. Венти лишь удивленно охает. — Обними меня, — накрыв рукой его поясницу, мужчина просто стаскивает его с барной стойки. Чуть встряхивает, как мешок, берет под бедра. Мягкие такие. — Не пугай меня так, — Венти пыхтит. — Подумал о чем-то непристойном? — Дилюк усмехнулся. Они… они лишь целовались. Помногу, подолгу, но — поцелуи, и ничего более. И Дилюк не против — Венти целомудренно отказывает, говоря, что еще не готов. Возможно, для него это действительно нечто сложное, отчего Дилюк весьма терпелив и нежен с ним. Это — новая сторона личности мужчины, ведь этот бард пробудил в нем это невесть как и невесть когда. В какой момент? Когда подошел к Ужасу бури слишком близко? Когда распевал песни об Итэре на главной площади незадолго до Песни ветряных цветов? Когда наведался к нему в таверну, излучая счастье и радость, заставляя едва ли не слепнуть? Или, черт, когда позволил какому-то уроду прикоснуться к бедру? Дилюк что-то определенно чувствовал к нему на протяжении некоторого времени, но слова будто застревали в горле, а осознание никак не приходило. Бабочки, кристальные бабочки — как они раздражали своим свечением! Но кто же знал, что они и станут причиной настолько трепетного периода в чужой жизни?

***

— Давай еще полежим? Дилюк крепко прижимает Венти к себе. В его руках он кажется таким хрупким, но это — кажется, на самом деле, бард весьма крепок. Его мышцы — идеальные и сухие, несмотря на нередкие полеты вместо обычной человеческой ходьбы. — Мгм, — Дилюк легко соглашается. Венти, что-то радостно промямлив, завозился. Мужчина сперва не понимал причину, пока не ощутил чужую руку на своем паху. — Дорогой? — Ты так нежно заботился обо мне, — бард улыбается, хитро смотря на мужчину из-под одеяла. Дилюк, удивленно хмыкнувший, чуть сжал ткань. — Позволишь и мне позаботиться о тебе, любимый? Была бы моя воля, ох, и было бы это тело настолько выносливо, ты бы увидел со мной звезды. — Я вижу их в твоих глазах, — сорвалось с губ Дилюка, что тут же ощутил неловкость. Слишком сентиментально для такого, как он. — Да? Я рад, — бард целует его в грудь, задевая подбородком сосок. — Ты позволил мне принять свои чувства, полюбить тебя, да так крепко, что ох, я становлюсь невероятным бесстыдником рядом! — Н-но у нас была ночь, ох, — Дилюк нервно облизывает губы, чувства, как пальцами Венти забрался под его белье. Его рука такая теплая. — Что же ты… — Я хочу радовать тебя, Дилюк. — Венти улыбается снова и, отстранившись, спускается под одеялом ниже, стянув с мужчины нижнее белье. — Мне так нравится, когда ты любишь меня. Когда мы занимаемся любовью, ты, будучи человеком, вряд ли догадываешься, сколько я наслаждения испытываю, и как остро реагирую на твою элементальную энергию. Она рвет меня изнутри и я, ох, становлюсь таким плаксой. Но таким жадным, верно? — лизнув ладонь, Архонт играет с плотью любовника. Его глаза, ох, они такие живые и Дилюк видит в них действительно все — мутнеют. — Я могу не только петь, дорогой. — Венти… — Дилюк вздохнул, давя полустон. — Я люблю тебя, Дилюк, — бард широко лизнул открывшуюся головку, — пожалуй, мое горло будет любить тебя еще сильнее. Давай, положи свою руку мне на затылок. Мне так нравится, как ты сжимаешь мои волосы. — Ты такой… Чертенок. — Хороший комплимент, любимый.