Painful

По белизне потолка расползались чёрные трещины, расходясь от старой, запылившейся люстры, блёкло освещавшей комнату. Стены с обшарпанными обоями создавали не самую надёжную, казалось, однако безопасность в номере мотеля на периферии города. Останавливались здесь всякие: усталые с дороги водители грузовиков, большие семьи с неумолчными детишками, горячие молодые парочки и прочие типы людей… ну, и куда же без них. Совершенно случайных, что забрали ключ с ресепшена, параллельно прижимаясь друг к другу, как к последним причинам жить. В жилах словно вместо крови бежало, разогревая, добротное красное вино, найденное у одного из них в машине и там же приконченное в половину бутылки. Райское блаженство или сущий ад? Какова же липкая ловчая сеть, в которую они угодили, лишь встретившись взглядом в подземном переходе в оранжевых лучах ламп? У Фрэнка была гитара и кепка на земле возле ног с жалкими монетками, с которыми стыдно зайти даже в «Девяносто девять центов». У чем-то измотанного до заплетающихся ног Джерарда была полная пачка синих Lucky Strike, припаркованная неподалёку тачка, видавшая виды, и запрятанное под водительским креслом пойло. Они пялились друг на друга, пока по переходу эхом гуляла музыка струн, и точно молча пытались понять, насколько кто из них задолбался. Оба, что уж говорить, и настолько, что из центра — за руль, дабы им не отправиться в один конец, сел менее пьяный Фрэнк — они махнули на задворки, ввалились в придорожную гостиницу, в которой нашли пристанище ровно на одну ночь. Фрэнк развалился на кровати в позе морской звезды, придерживая пальцами опустошённую бутылку за горлышко. Характерный винный аромат повис невидимыми облаками. В нём растворялись струйки табачного дыма от тлеющей сигареты в правой руке. Джерард разрешил ему и допить, и таскать из пачки, сколько влезет, а сам заперся в душе. Жар от воды — вырубил бы свой чёртов кипяток — проникал в спальню, и на лице Фрэнка выступал пот. — Блять, ты скоро там… ай, больно, — осторожность — не его конёк, потому-то он и тычет подпалённой сигаретой себе в запястье. Засмотрелся на змеящиеся потолочные трещины, вздохнул и — волна боли окатила руку — оставил на себе ожог. Уже третий по счёту. О прошлых напоминала пара шрамов, расположенных на ровной линии. Новый возникнет ниже, и можно будет соединить их в треугольник. — Что стряслось? — Джерард вышел к нему почти полностью обнажённым. Вымытые волосы топорщились на голове вороньим гнездом, бёдра прикрывало вафельное полотенце. На влажные плечи он небрежно набросил рубашку. «Пожалуйста, ближе», — про себя попросил Фрэнк, чувствуя, как узел возбуждения стягивается внизу живота. Скажи он, что Джерард не сексуален, подставил бы щёку для удара. Прежде, чем Фрэнк протянул ему увеченную руку, он заметил это. На краснеющее пятнышко ожога лёг поцелуй. Боль кольнула, тут же отпустив. — Ещё раз, — пробормотал Фрэнк, и дорожка поцелуев припухших губ пролегла по его предплечью, испещрённому десятками тонких шрамов. Некоторое время назад он бросил лезвие. Джерард задерживался на каждом некогда изрезанном участке, слегка прикусывая кожу. Между тем он выпустил одну руку из тугого рукава, забравшись Фрэнку под футболку с принтом на японском, о переводе которого он, к сожалению или к счастью, не задумывался. Полотенце слетело куда-то подле кровати. — Да пошло оно, — пригласив Джерарда ещё ближе, Фрэнк избавил его ото всей одежды, стянув рубашку. «Я весь твой. Бери и вытворяй со мной всё… только не убивай, само собой», — показывает Фрэнк, поманивая его к себе, к своей задранной футболке и приспущенным джинсам. Ими управляет вино и возбуждение. Они одни, можно покричать. Если стены окажутся тонкими и подведут — ничего, они со всем разберутся. А до тех пор Фрэнк будет утопать в наслаждении, поддаваясь умелым манипуляциям с его телом. Джерард действительно знал, как с ним обойтись и как играть в эти страстные игры, в которые прежде не попадал Фрэнк. Всё верно, у него никогда не было секса. Едва знакомый Джерард исправит это недоразумение. — Нет, — отрезал тот, однако в миг смягчился, чтобы ничего не разбить внутри Фрэнка, объяснив: — У нас нет смазки. — Тогда, прошу, — Фрэнк заправил его пряди цвета воронова крыла за уши, вплетая пальцы во влажно-душные волосы. В орехово-золотисто-зелёных глазах мерцали блики. Так и молят о продолжении, — доведи меня ртом. — Хм, — его томный голос сводил Фрэнка с ума, чего только стоило одно краткое, игривое «хм», — но смотри, я хорош в этом, — и Джерард припал к его губам в поцелуе, постепенно углубляя. Младший под ним так и пылал огнём, царапая его плечи. Будь то в рамках приличия, Джерард расхаживал бы с голой спиной и хвастался: «Смотрите, с каковым я переспал». Больше. Он опускается ниже, целуя каждый дюйм, проходясь носом по стежку волос на животе. Податливый. Юный. Поражённый дозой спиртного. Потрясающий. Ещё и татуировки тут и там, и треугольник из шрамов на тыльной стороне ладони. Ну, ходячее искусство, а не Фрэнк. — Скажи, тебе было больно? — Джерард подразумевал болезненные ощущения, которые настигают, когда бьёшь тату. Он и сам бы не отказался от рисунка где-нибудь на заднице видном месте, но боязнь иголок делает своё. — Смотря, где набивал, — в глазах Фрэнка читалось недовольство паузой. Джерард пытает его: лишь слыша его на сбитом дыхании, Фрэнк готов взорваться себе в нижнее бельё. — О, кончай это. Иди сюда. У Джерарда волосы до плеч. То ещё удобство, облизнулся Фрэнк, откидывая их назад с его лба и направляя на себя. Джерард не солгал о своих умениях. Обводя по кругу блестящую от слюны и естественной смазки головку, а после вбирая напряжённую плоть внутрь до упора и выпуская, он вырывал из Фрэнка полухрипы-полустоны, заставляя его сильнее сминать простыню, наматывать волосы на кулак и толкаться в заднюю стенку горла. Джерард отстранялся, чтобы подавить рвотный рефлекс, кидался разномастными ругательствами, заглатывая воздух, чтобы вернуться, провести языком по всей длине и снова впустить его в себя. Помогая себе рукой, он кончил первым. — Ох… блять… да, да, да! — Фрэнк достиг своего пика, прогнулся в спине на выкрике и излился в тепло чужого рта, плавно опускаясь на мятую постель. — Это… чёрт… это был мой первый минет. Отдышавшись и забравшись в брюки, Джерард опустился рядом. Проверил пачку Лаки Страйк. Из предыдущего числа Фрэнк забрал лишь одну, которой и обжёгся. Эти двое незаметно для них же взялись за руки, ладонь в ладонь, а как осознали, обратили друг на друга взгляды. Заинтересованный и… печальный. — Фрэнки, ты чего? «Странный он. После головокружительного отсоса — и чуть ли не плачет. Мне нечем было его задеть, но я же должен проявить сочувствие, не так ли?» — Я не хочу, — Фрэнк уткнулся носом в подушку, закрыв уши. Он не хотел и мысли допускать, что с рассветом — может, позже, однако не важно — это закончится. Кто-то из них уйдёт, не попрощавшись, или они двинут обратно в центр, на то же место, чтобы разойтись. Это не сможет продолжаться дольше. Краем глаза Фрэнк взглянул на старшего, который поджёг сигарету, однако не затем, чтобы закурить. Рьяными движениями он прислонял к себе горящий кончик, описывая треугольник. Такой же, как у Фрэнка. Джерард невозможно потрясающий в сексе. Он и опасный мучитель. Просто… единственный вопрос: зачем? Зачем он выжигает память на себе? Каков придурок, он же никак не избавится от шрамов без медицины. Фрэнк поймал его руку в воздухе в аккурат перед тем, как он поставил финальную, замыкающую треугольник точку. Пусть подавится. Одна ночь должна остаться за спиной, если до него до сих пор не дошло. — Мне понравился рисунок, не более, — сказал Джерард, прищурившись. Ложь ложью. — Милый, может, ты и против того, чтобы помнить, но я хочу так. У меня было множество партнёров до тебя, и, — Джерард обвёл линию челюсти Фрэнка, — поверь, я запомнил каждого. И тебя запомню, — мягкий поцелуй в кончик носа младшего и жест «я тебя люблю», показанный Джерардом. То ли смеяться, то ли рыдать. Нет в нём никакой любви. — К тому же, — когда Фрэнк заснул, повернувшись к нему спиной, Джерард рассматривал его и свои ожоги, не идеально повторяющие форму. — Кто знает, возможно, в будущем мы встретимся снова.

***

— Доброе у… ах, да, — проснувшись с сиянием рассвета, Фрэнк поприветствовал никого. Лишь то, что от него осталось. Вмятина на матрасе. Забытые сигареты. И записка на желтоватом бумажном обрывке: «Не забудь съехать к десяти. Я попрошу приятеля, он заскочит за тобой». И всё же, боль ни от чернильной иглы, ни от ожогов — никакая, чёрт возьми, боль, — не сравнится с болью от треклятых воспоминаний.