we

      Я помню Чонгука, которому было пятнадцать. У него были чертовски огромные глаза и забавно удивленный взгляд, который он из раза в раз бросал на меня, потому что я, поучительно поднимая палец, говорил ему:       — Не называй меня «хен». Тэхен. Меня зовут Тэхен.       А он, упрямый ребёнок, придумывал тысячи вариаций с этой дурацкой приставкой.       А сейчас он вырос, только глаза все такие же огромные. Он раздался в плечах, спине, раскачался, забил себе рукав типа «бэд бой», а я… А я люблю целовать его татуировки.       У него бровь проколота непозволительно сексуально и в нижней губе у него тоже пирсинг.       Пирсинг, который я время от времени цепляю зубами или языком.       В точности как сейчас, когда прижимаю Чонгука к ближайшей стене, путаясь пальцами в ворсе его пушистой (отвратительной, честно говоря) леопардовой кофте. А он мычит мне в рот и вертит головой в попытке отстраниться.       А я?       Смеюсь. А потом целую снова.       Потому что сначала ― длинный перелет из Сеула в Лос-Анджелес, огромное количество работы, из-за которого мы не получаем достаточно времени друг на друга, и только вечером какой-никакой отдых, шоу Гарри Стайлза, громкая музыка и… Чонгук рядом. Счастливый, улыбающийся, красивый. Даже в дурацкой леопардовой кофте.       А теперь ― номер в отеле, снятый для Чонгука, но, конечно, уже облюбованный и мной тоже, потому что урвать хотя бы какое-то количество времени для нас двоих стало необходимостью. В плотно забитом графике, между съемками, выступлениями, встречами мы просто пытаемся получить для нас хотя бы две минуты, но этого всегда недостаточно.       Я хочу быть рядом постоянно.       Чтобы вот так целовать, ловить губами отрицательное мычание, смеяться, раздражать его своей привычкой кусаться и любить.       И вовсе не за то, что он такой красивый, высокий, статный, с широкими плечами и чертовски горячими бедрами. И не за то, что он имеет удивительно добрый, покладистый характер. Не за то, что он ласковый и нежный, трепетный, любящий тоже. И не за то, что слишком чувствительный, и его глаза всякий раз намокают при очередном просмотре «Титаника» или «Хатико», когда нам удается найти время на это. И, конечно, совсем не за то, что при всем своем брутальном образе он остается для меня самым милым на планете мальчиком. О, и да, не за то, что у него огромное сердце или неиссякаемые запасы смелости.       Не за это все.       Не за что-то.       Вопреки.       Поэтому и целую его, как только мы оказываемся в номере, не в силах больше ждать. Мне хотелось поцеловать его весь вечер. Я хотел целовать его, пока мы прыгали на концерте под все те песни. И я хотел целовать его, пока мы самозабвенно кричали строчки Falling вместе с толпой фанатов. Я хотел обнимать его крепче, вплетаться пальцами в его волосы и даже в ворс этой кофты, слиться в одно целое и не отпускать.       Сейчас я себе не отказываю в этом удовольствии, когда мы находимся только вдвоем за запертой дверью, толстыми стенами с кремовыми обоями, а весь мир остается снаружи.       Все же отрываюсь от порозовевших губ под недовольное ворчание, рассматриваю лицо напротив, наморщенный нос, нахмуренные брови и не могу удержаться от того, чтобы покрыть каждый миллиметр лица маленькими поцелуями. Я знаю, что Чонгуку нравится и ворчит он больше для вида. Я знаю, что ему приятно, потому что блеск в глазах выдает его с головой, и секундой позже он уже улыбается, теряется пальцами в моих волосах на затылке, и я довольно урчу, словно кот, а потом обнимаю и кладу голову на плечо, носом касаясь кожи на шее.       ― Не дашь мне переодеться? ― Чонгук спрашивает со смехом, гладит меня по волосам, а я готов все в жизни отдать за то, чтобы всегда было вот так.       ― Нет, ― вредничаю, конечно, потому что не хочу отпускать и прижимаюсь еще ближе, крепче, сильнее.       ― Даже кофту снять не дашь?       ― Не дам.       ― Ты четыре раза сказал, что она дурацкая.       И еще примерно десять подумал, но об этом не упоминаю.       ― Она правда дурацкая.       А сам, вопреки своим словам, пальцами зарываюсь в ворс этой кофты и трусь, как кот, щекой.       ― Мой хени такой глупый, ― звучит издевательски, но все еще по-доброму, мягко, нежно, прямо на ухо, согревая шепотом. Я фыркаю, цепляю зубами шею, и Чонгук шипит, в отместку кусая меня все за то же ухо.       ― Даже не знаю, с чего я должен возмутиться больше, ― бормочу, совсем не обращая внимания на зубы, сомкнувшиеся на моем ухе. ― С «хени» или «глупый».       ― Я разрешу тебе остаться со мной, если дашь переодеться.       Я вскидываю голову, а Чонгук улыбается ― широко, шкодливо и так ребячески, что мне хочется рассмеяться. Он дразнит, коротко целует и смотрит с вызовом, а я все же отступаю.       ― Будто мне нужно твое разрешение, ― разворачиваюсь и по-хозяйски иду вглубь номера, на ходу стягивая кофту. Чонгук плетется позади меня, уставший и явно измотанный. Я слышу, как вжикает молния на его леопардовом безумии, как после этого ткань едва слышно шуршит, потому что Чонгук снимает кофту. Я слышу, как он вздыхает и почти могу видеть, как устало трет глаза.       В такие моменты мне всегда хочется его обнять и позволить отдохнуть, забыть обо всем, что занимает его голову, о работе и съемках. Я хочу позволить ему просто побыть собой, поспать немного дольше, потратить немного больше времени на безделье, но такая роскошь позволяется крайне редко, и поэтому подобные моменты слишком ценны, чтобы не заострять на них внимание.       Он мимоходом меня целует, а потом скрывается в ванной, оставляя меня одного. Знаю, что ненадолго, но все равно становится невыносимо.       Так всегда, когда Чонгука нет рядом. С того самого момента, как я увидел его огромные глаза, когда ему было пятнадцать, а я был старше всего на пару лет, но никогда этой разницы между нами не ощущал. Мы дружили несколько лет, прежде чем я осознал, что чувствую нечто иное. И в какой-то момент меня просто осенило.       Я люблю его.       А он любит меня тоже, и это всегда видно по его огромным глазам, в которых обещание быть рядом мерцает созвездиями, и, честное слово, даже ночное небо, сплошь усыпанное звездами, по красоте никогда не сравнится.       Я пью воду прямо из бутылки небольшими глотками, чувствуя, как вместе с ней смывается фантомный вкус чонгуковых губ, и даже такая мелочь вызывает во мне глубокое чувство досады. Я никогда бы не подумал, что без одного конкретного человека можно чувствовать себя таким неполноценным. Даже когда он находится всего в нескольких метрах, и я слышу, как из-за двери ванной шумит вода. А мне в этот момент только и хочется, что стать этой самой водой и тоже касаться обнаженных участков кожи, обнимать, накрывать собой и тоже согревать.       Желание глупое, но до безумного сильное.       И все же я останавливаю себя и заставляю сесть на диван. Мы оба слишком устали для подобных подвигов, так что я терпеливо жду, пока вода в ванной перестанет шуметь, и Чонгук выйдет оттуда, разгоряченный и довольный, в одних только болтающихся на бедрах брюках. Он отрицает домашнюю одежду, а я скольжу взглядам по узорам татуировок, острым ключицам, и он, очевидно, все понимает по моему взгляду.       ― Сначала душ, ― командует и машет рукой в сторону ванной.       А я подчиняюсь.       Я могу быть вредным и непослушным. Мне не очень-то нравится следовать правилам или чужим указаниям. Я не люблю, когда мной командуют. Я слишком своевольный и люблю свободу в любом проявлении.       А Чонгуку я подчиняюсь.       С тяжелым вздохом, недовольным ворчанием под нос, щипком за кожу на плече, нахмуренными бровями, но я его слушаюсь и скрываюсь за дверью ванной комнаты, не забыв по пути стащить одну из огромных, принадлежащих ему, футболок.       Чонгуку не нравится, когда кто-то трогает его вещи, в этом плане он достаточно ревнивый и немного даже жадный. Он слишком собственник, когда дело доходит до того, что принадлежит ему.       Но мне он позволяет таскать его вещи без какого-либо недовольства.       И когда я спросил его однажды:       ― Почему мне можно, а другим нет?       Он ответил:       ― Потому что ты тоже принадлежишь мне.       Взбунтоваться на тему того, что меня сравнили с вещью, я не успел, хотя и очень хотел. Я же живой человек, своевольный и свободолюбивый, не люблю, когда мной управляют и командуют. А Чонгуку я подчиняюсь, потому что тогда он спросил, не против ли я ему принадлежать. И вместо возмущений я просто согласился, потому что, в конце концов, и так ему уже всецело принадлежал.       Впрочем, как и он мне.       Когда я возвращаюсь из ванной, от меня пахнет его гелем для душа, шампунем, футболкой. От меня пахнет Чонгуком, и мне это нравится. Словно я в самом деле им запечатан, и мне впервые в жизни так нравится быть чьим-то.       Я иду к кровати, и матрац прогибается подо мной, когда я ложусь рядом с Чонгуком. Он ласково улыбается, тянет к себе, и я не сопротивляюсь, когда он обнимает меня слишком крепко ― так, что вот-вот и затрещат кости, и я сам весь затрещу, заискрюсь, разойдусь по швам, и все скопление звезд и планет, состоящих из любви к этому человеку, выплеснется прямо на него.       Знаю, что Чонгук не будет против потеряться в этой Вселенной, запечатанной его именем. И я бы потерялся там вместе с ним.       Я тоже его обнимаю, и мы укрываемся одним на двоих одеялом, будто бы оно может спрятать нас от всего мира снаружи. Того мира, который нас ждет, огромного и чужого. Не уверен, что захочу в него возвращаться, потому что здесь, в нашем мире, мне нравится куда больше.       ― Хочешь спать? ― Чонгук гладит меня по волосам, а я подушечками пальцев обвожу татуировки на его руке, тянусь выше, к лицу, исследую каждый миллиметр, рассматриваю, изучаю, запоминаю.       А потом, приблизившись, едва слышно шепчу:       ― Хочу тебя целовать.       И исполняю тут же, прижимаясь своими губами к его. Ловлю едва заметный вздох, цепляю зубами нижнюю и облизываю, выпуская из-под ресниц звездную пыль. Чонгук отвечает мне охотно, ползет пальцами под футболку, чтобы секундой позже пересчитывать ребра и оставлять за своими пальцами обжигающие следы. Мне нравится чувствовать его так близко, целовать его, обнимать. Мне хочется оставить на нем следы своего присутствия, и чтобы он на мне тоже оставил свои. Жалею, что мы не можем и пытаюсь наслаждаться тем, что есть.       Иногда сдерживать себя сложно, но я стараюсь изо всех сил. Мне приходится отстраниться и ткнуться лбом ему в грудь, смешивая свое частое дыхание вместе с его. Чувствую, что Чонгук улыбается, улыбаюсь по-дурацки тоже, и губами осторожно исследую ключицы, родинки на шее, следом ― на подбородке, щеке и носу. Чонгук морщится, но лицо под поцелуи подставляет охотно.       ― Я по тебе скучаю, ― слышу от него негромкое и останавливаюсь, смотрю в глаза, считаю звезды, хочу рассказать о том, что они гораздо красивее тех, что усыпают ночное небо, но молчу.       ― Я же рядом, ― говорю вместо и переплетаю наши пальцы.       ― А я все равно скучаю.       Я улыбаюсь. Знаю, о чем он говорит. Знаю все про это щемящее чувство в груди.       ― И это я глупый?       ― Не издевайся.       ― Даже не думал, ― и снова целую. Коротко, трепетно, ласково. ― Весь вечер хотел тебя поцеловать. Обнять крепче и целовать до тех пор, пока сам не начну задыхаться.       ― У нас целая ночь впереди.       Вижу в его глазах вызов, и ему даже говорить ничего не надо. Знаю, что это означает. Выучил его от и до за все эти годы. Его глаза иногда говорят больше, чем может показаться.       Целуй. Обнимай. Снова целуй.       Всю ночь.       И я целую, обнимаю, а потом опять целую. Теряю счет времени, не обращаю внимания на часы. Забываю обо всем на свете, потому что все в этот самый момент становится неважным. В голове ― заевшие песни Гарри Стайлза, в руках ― обладатель огромных глаз, моего сердца и меня самого. Он улыбается, ластится, сам целует и говорит какие-то глупости между. Мы смеемся, целуемся, разговариваем.       Я засыпаю первым, негромко дышу ему в шею, и во сне, знаю, неосознанно прижимаюсь ближе, потому что до глупого боюсь его отпустить. Чонгук сам меня не отпускает, обнимает, а мне все равно страшно от мысли, что я могу этого лишиться. Я никогда об этом не говорю, но он и так все знает и поэтому не забывает сказать, что его хени такой глупый.       А я не претендую на звание умного.       Мне достаточно быть любимым.       Вот этим человеком, который, даже засыпая, сторожит мой сон и обнимает крепче.       Вот этим человеком, у которого глаза такие же огромные, как и в пятнадцать, и он упрямо называет меня хеном и выдумывает тысячи вариантов прозвищ с этой глупой приставкой.       Вот этим человеком, который по-доброму надо мной смеется, обладает огромным сердцем и удивительно мягким характером, пусть и выглядит, как настоящий мальчик-бунтарь.       Мне достаточно быть любимым       и также безосновательно любить в ответ.