Танец в один акт

      Движения плавные, уверенные и наполненные грацией заставляют многих с замиранием сердце наблюдать за танцором. Он знает, что прекрасен, знает, что достоин всего мира, знает, что танцует лишь для одного посетителя, который с затаённым восхищением в глазах наблюдает почти равнодушно, бросая редкие взгляды на часы.       Каждая мышца двигается именно так, как должна, вызывая зависть, восхищение и уважение. Он не святой, совсем нет, скорее грязный и грешный, но оттого не менее прекрасный в глазах зрителей. Костюм отражает ту грязь, что овладевает порой его душой, показывает каким скверным бывает его крутой нрав и раскрывает величие и гордость. Гордый, резкий, недоступный и оттого столь прекрасный.       Ким Сокджин знает себе цену, своё место и свои способности. Он требует яро, действует чётко и видит лишь цель. Его цель — спасение души.       Изящные движения прерывает чужой выход, заставляет замереть мраморной статуей и прикрыть шоколадные омуты. Чужие, слишком чужие и неприятно горячие руки обхватывают торс и тянут вверх. Временный партнёр. Имя Сокджин даже не собирался запоминать, даже мысли не было.       Вдох... под ногами совсем нет опоры... Выдох... жёсткий паркет, слишком резкое приземление.       Всё недовольство выльется завтра, на планёрке. Партнёру укажут на то, как следует обращаться с примой. Это будет завтра, а сегодня Сокджин чувствует этот пылающий то ли ревностью, то ли волнением взгляд из ложи. Ким чувствует кожей всё, но лишь небрежно откидывает голову.       Всё должно быть идеально, шедеврально и точно. Как швейцарские часы.       Именно поэтому прямо сейчас Сокджин перебирает ногами, исполняя свою роль, и скрывается за кулисами. Его партия закончена. Он свободен и может со спокойной совестью пойти к главному зрителю сегодняшнего представления.       Но он не спешит, нет. Сокджин спокойно направляется в гримёрную, снимать свой грим, костюм и жутко неудобную маску несовершенного героя. Ким совершенен и ему не понять этих изъянов его героя.       Режиссёр что-то шепчет радостно, почти в ладоши хлопает. Гордой и спокойной походкой Сокджин проходит равнодушно мимо, направляясь к себе в гримёрную, на ходу разминая пальцы рук и кисти. Киму льстит мысль, что он вновь совершенно идеальный Ким Сокджин. Уже в гримёрной он вдыхает прохладный после проветривания воздух, кладёт руки на грудную клетку и ждёт.       Дверь не скрипит, но дуновение душного воздуха со спины говорит о пришествии кого-то очень важного. Других к Ким Сокджину не пускают. Большие, даже очень большие и изящные ладони ложатся на плечи, а в макушку утыкается вечно холодный нос.       Мягкая, абсолютно счастливая улыбка расползается по лицу танцора. По старой традиции его главный зритель спешит в гримёрку и утыкается носом в макушку, совсем не морозя холодным дыханием.       — Как и всегда мой совершенный Джин-ни идеален во всём. — тихий шёпот около уха, аккуратные массирующие движения и тысячи мурашек.       — Знаю, — хмыкает Ким, стараясь не выдать того, насколько его из раза в раз заводит похвала одного конкретного зрителя.       — Хочу тебя, сладкий. — руки покидают плечи, ложась на тонкую талию, сжимая сильно и точно оставляя синяки на нежной коже.       Холодные губы обжигают длинную шею, оставляя алые отметины, которые скроются лишь к следующему выступлению. Длинные пальцы правой руки спешно расправляются со шнуровкой корсета, а вторая рука сжимает бедро, заставляя Сокджина прикусить губу.       Да, пожалуйста, возьми, оставь следы, сожми и не отпускай ни на шаг.        Резкий толчок к ближайшей стене, той, что прямо напротив длинного зеркала на всю стену. Кима разворачивают так же резко. Корсет летит куда-то к двери, колени подгибаются, дыхание сбито в край, пальцы подрагивают. Губы накрывают поцелуем, тягучим, сладким, глубоким и неспешным. Вопреки губам руки действуют быстро: расстёгивают брюки, почти срывая пуговицы от небрежности, стягивают эти самые брюки с восхитительных бёдер, оставляя висеть где-то на уровне колен, и впиваются железными тисками в бока. Телом прижимают столь близко, что воздух из лёгких вышел.       Поцелуй разрывают, получая лишь недовольное хныканье. Дыхание напротив горячее, горячее Ада. Ресницы дрожат, глаза слезятся от счастья и возбуждения, подрагивающие руки хватаются за шею, а сам Ким слепо тычется носом в лицо напротив.       Всего поцелуй, прошу... Я так хочу твои холодные губы, молю...       Коленом надавливают на пах, скрытый серыми боксерами с небольшим мокрым пятном от предсеменной жидкости, вырывая что-то схожее на скулёж.       — Джин-ни уже готов кончить?        — Д-да... — хриплое и оборванное.       В ответ ухмылка. Не злая, ни капли. Они оба знают как сильно хотят друг друга. Каждый из них уверен, что не только он слишком близок, но так далёк от финиша.       Тяжёлое дыхание на двоих и вдавливание колена в пах. Сокджин глаза жмурит, сдерживаться пытается, пальцами плечи крепкие сжимая. Ноги почти не держат, колени и без того подрагивали, но теперь совсем не держат. От внезапного падения спасают крепкие руки на боках. Одну ног Сокджина закидывают на плечо, а вторую сгибают в колени, вешая на локоть и упираясь в стену. Ким буквально висит, не чувствуя земли, но чувствуя опору. Он уверен, его не уронят, не сделают больно.       — Ну же, Джин-ни, помоги мне — сними с себя боксеры. — низким шёпотом опаляет красное ухо, которое тут же берут в плен губы.       Ким слепо кивает, не открывая глаз и одной рукой отцепляясь от своей опоры в виде плеч. Тонкие пальцы поддаргивают, но почти послушно стягивают бельё до середины бедра, дальше не тянется.       — Не могу... помоги... — скулит Джин и тут же чувствуют как бельё на нём разрывают одной рукой, резко дёргая и освобождая миниатюрный член.       С пол кулака размером, красный, сочащийся предсеменной жидкостью и такой просящий внимания, что желания прикоснуться море, но нельзя. Нельзя перечить, не сегодня, не хочется.       — Мой маленький совершенный Джин-ни, скажи мне, на милость, ты игрался с собой? — почти мурлычут в ухо низким голосом, заставляя вселенные перед глазами взрываться.       — Д-да... я игрался... пальцами...       — И что же ты представлял, играясь с собой, Джин-ни? — ухо оставляют в покое, но теперь холодные губы обжигают шею, спускаясь к ярко выраженным ключицам.       — Тебя...       — Конкретнее, Джи-ни. — требуют, просят признаться зависимым в миллионный раз за эту их общую вечность.       — Я предста... представлял твои пальцы... — язык путается, заставляя повотрять, — твои длинные пальца... они... достают... достают до... до простаты... так хорошо... с ними так хорошо... — сбивчиво тараторит Ким и облизывает пухлые губы.       — Молодец, мой сладкий Джин-ни, но в следующий раз я желаю растягивать тебя сам. Может быть даже языком. В нашей кровати, завтра утром, когда твоя дырочка успеет немного затянуться. — отрываясь от шею шепчут, обжигая шею, душу, сердце, — Ты ведь хочешь этого?       — Д-да... о-очень... пожалуйста... — скулит Сокджин и чувствует как там всё начинает пульсировать от мысли, что совсем скоро там будет длинный горячий и очень гибкий язык... только он одной мысли о римминге Ким может кончить, не касаясь себя.       Его вновь утягивают в поцелуй, подставляя к дырочке два пальца — проверяют готовность. С Джином нельзя иначе, надо проверить, убедиться, что прекрасное тело не пострадает и не испытает дискомфорта. Внутри Сокджина небольшая пробка, сдерживающая огромное количество смазки и последние здравые мысли.       Молю, овладей мной, забери вновь рассудок и подари минуты вечного блаженства.       Пальцы аккуратно вытягивают из тёплого нутра пробку, тут же проникая внутрь и блокируя выход смазке, но не здравым мыслям. Сокджин тихонечко скулит от чувства правильности происходящего.       Да, именно там. Пусть ты будешь всегда во мне. Так хорошо...       В горле сохнет слишком быстро, пальцы, цепляющиеся за плечи, дрожат, а из глаз бегут слезинки. Джин всегда плачет во время секса, это заводит лишь сильнее.       — Тебе хорошо?       — Д-да... так... так хоро-ошо... — пищит сипло и вскрикивает после, когда пальцы касаются комочка чувствительных нервов внутри.       Внезапно всё исчезает. Пальцы выскальзывают из тёплого нутра, пачкая ягодицы смазкой. На это Ким недовольно скулит, молит вернуть как было и больше так не делать, но его игнорируют, расстёгивая ширинку и освобождая колом стоящий член.       — Сладкий Джин-ни, ты готов принять меня? Я так соскучился по ощущениям, которые испытываю находясь в тебе. — вопрошает-просит низким голосом, ловя губы и даруя ещё один поцелуй.       Сокджин ничего сказать не может, кивает как-то рвано и сжимает пальцами плечи, расслабляясь там. Ким сейчас совсем не в этой вселенной, он где-то там, куда его каждый раз выбрасывает во время такого секса с таким человеком.       Член скользит во внутрь медленно, растягивая бархатные стеночки, вырывая очередной звонкий стон и заставляя пальцы на ногах поджаться. У обоих. Джин открывает покрасневшие глаза и упирается взглядом в зеркало. Оттуда на него смотрит помятый, но всё такой же прекрасная прима главного театра Сеула, которую так безбожно прекрасно прижимали к стене её гримёрки и теперь медленно вытрахивают из неё всю душу.       Так правильно и красиво смотрится эта картина, что Сокджин отвлекается от неё лишь тогда, когда член упирается точно в простату, вырывая звонкий стон, обрывающийся в поцелуе.       — Так идеально подходишь мне... так хорошо в тебе... так подходишь моему члену... слишком идеальный. — заключает и вырывает очередной стон, резко вбиваясь членом в простату.       Стоны примы разносятся по гримёрки, хриплые стоны музыкой оседают в душе Сокджина, а зеркало становится в очередной раз свидетелем. Толчки резкие, но аккуратные. Точные и привычно непривычные. Глаза закатываются, губы шепчут невнятные признания, а разрядка так близко.       Поцелуй, вновь поцелуй. Вторую ногу снимают с плеча и вешают на вторую руку, которая теперь вжимает Сокджина в стену. Такая раскрытая поза, позволяющая проникнуть максимально глубоко и создающая трение аккуратному члену Кима, который вот-вот и всё. Кончится.       — Техён!... — очередной резкий толчок и Джин кончает.       Ярко и бурно, выстреливая спермой и пачкая себе лицо, грудь и живот. Семя тут же слизывают, будто сгущёнку, продолжая вбиваться. Не проходит и минуты, как и Техён тоже чувствует накрывший оргазм и разрядку.       Джин дышит загнанно, ближе к Техёну прижимаясь грудью и слепо губами тычется. Техён целует, молча, но громка дыша. Каждый раз как в первый.       — Ты как всегда прекрасен, жемчужина моя идеальная. — выдыхают хрипло в губы Джина.       — К... как... как и всегда... люблю тебя. — целует кратко Джин.