Неизбежно

«Самое лучшее в любви — это заниматься ею» Коко Шанель

      Это было неизбежно как смерть и рождение, как синяки после драки и желание дышать полной грудью. Всё так же легко, закономерно и естественно. Просто вдох-выдох. Рассвет в шесть утра, замерзшие лужи из-за первых морозов и увядшие лепестки роз, которые непременно опадут на пол, сколько бы воды ни было в вазе. Константа. Ощущение неизбежного и мурашки по коже. Хлеб из печи всегда теплый, а уличные фонари загораются в одно и то же время. Всё взаимосвязано.       Когда у одногодок Мицуи забурлила личная жизнь и они начали строить витиеватые отношения как в Санта-Барбаре, он был слишком занят для этого. Никого себе не искал, перед сном не представлял, как бы хорошо было прижиматься к кому-то губами и держаться за руки, по ночам не уходил тайком на свидания и вообще как будто бы слишком рано постарел. Обычно его руки были сжаты в кулаки или держали швейную иглу, а голова была забита домашним заданием, делами по дому и делами Тосвы.       Любовь могла скромно постучать в двери, но она решила выбить дверь с ноги. Упала как снег на голову и сказала, что теперь будет жить вместе с ним. Отчасти даже буквально. Хотелось сказать, что это как-то уж чересчур. Он всего лишь искал помещение для мастерской, своё маленькое убежище, но в итоге Хаккай нашёл себе квартиру первым и сказал: «Давай ко мне, обустроим одну комнату для тебя — когда захочешь, сможешь оставаться на ночь. Вдвоём как-то веселее».       Ну вот они и дошутились.       Влюбляться оказалось одновременно легко и сложно. Живёшь с человеком бок о бок, знаешь его почти всю свою жизнь и доверяешь как самому себе, а потом он готовит завтрак на двоих, и ты счастливо думаешь: «Как же я его люблю». А следом: «Вот блять, я что, правда его люблю?» и нелепо пялишься всё утро на его лицо, будто там напечатана инструкция по эксплуатации чувств.       Мицуя думал, что влюбляются иначе. Ты встречаешь её или, раз уж на то пошло, его, вам вместе так легко и здорово, сердце выпрыгивает из трусов, и ты понимаешь — вот оно. Пришло. Новый человек, новые чувства, притираетесь друг к другу, вместе изучаете новые грани себя, а тут… Как будто бы поезд опоздал, но ты всё равно подумал: «Да ладно, подожду постою, че уж тут», а вместо поезда прилетел вертолёт, и смазливый Хаккай в костюме пилота сказал: «Смена курса, новые правила».       У них было всё: и время, проведённое вместе, и кровь, и дружба, и проблемы одни на двоих, взаимопонимание, чувства там всякие… Дружеские, братские, а потом БАЦ! Извините, пожалуйста, мы потеряли часть вашего багажа, вот здесь в чемоданчике любовь.       И вместе с этим она всё равно ощущалась как-то до ужаса правильно. Окончательно Мицуя убедился в этом, когда на дне рождении Хаккая по пьяни прижал его к стене в коридоре и поцеловал. Даже не пришлось думать дважды или в принципе думать, желание взяло верх, алкоголь перехватил инициативу, а дурацкий Хаккай сказал: «Наконец-то», и чуть не заплакал.       Зашибись. То есть, вот так у людей всё происходит, да?       — Пойдёшь сегодня домой? Там на улице, кажется, потоп начался, — говорит Хаккай, засовывая голову в мастерскую Мицуи, — у нас даже зонта нет вроде.       — Останусь, — в зубах Мицуя держит булавки, а в руках — выкройку из бумаги. Он не поднимает голову, поэтому не замечает, каким влюблённым взглядом пялится на него Хаккай.       — Тогда я в душ и сварганю нам че-нить на ужин.       Кулинарных способностей Хаккая хватает только на то, чтобы закинуть лапшу в кипящую воду или засунуть вчерашнюю пиццу из доставки в микроволновку, но даже так приятно. Необременительно и почти вкусно. Пальчики, конечно, не оближешь, но можно лизнуть Хаккая в шею или поцеловать в подбородок так нежно и ласково, что всё остальное меркнет.       Мицуя вздыхает и откладывает ткань в сторону. Снова эта холера забралась к нему в голову, остаётся только улыбаться и слушать, как капли дождя настойчиво тарабанят по подоконнику.       Хаккай в душе, за окном апокалипсис, завтра выходные и на часах уже почти десять ночи — звучит идеально. Звучит как повод всё отложить и утонуть в чужих объятиях, поэтому Мицуя решает побыстрее закончить с работой на сегодня.       Когда он выходит из мастерской, то слышит, что шум в ванной утих, а, значит, Хаккай уже на кухне. Конечно же, он там. Стоит у стола, роется в верхних шкафчиках и неосознанно заставляет Мицую на время застыть в дверном проёме. Футболки придумали для слабаков, настоящие мужчины после душа сдувают с себя воду силой мысли, а затем расхаживают по квартире с голым торсом, прямо как в фансервисных сценах из фильма. Мицуя, в общем-то, не против, поэтому любуется мускулатурой Хаккая.       У них на кухне слишком вырвиглазный свет, а сменить лампочку руки никак не доходят, поэтому обычно им хватает тусклого света от вытяжки. Площадь всё равно небольшая, а тепло-желтое освещение добавляет их пошарпанной мебели уютной атмосферы и какой-то интимности, что ли. В серых буднях спина Хаккая выглядит совершенно иначе — посмотришь на него и даже не скажешь, что он хозяин довольно внушительных широких плеч. Бицепсы и трапециевидные мышцы спины будто смущенно прячутся под слоями одежды, ровным счётом так же, как сам Хаккай прячет глаза при малознакомых людях, но сейчас он выглядит как слегка уменьшенная модель танка, особенно на фоне их скромно обустроенной кухни.       — Господи, Таканчик, ты так незаметно подкрался, — испуганно вздыхает Хаккай, когда чужие руки крепко обвивают его талию.       — Извини, — Мицуя целует его под лопатку и, прикрыв глаза, прислоняет лицо к спине. — Что на ужин?       — Спагетти с сосисками сойдёт?       Мицуя кивает и обводит руками пресс своего парня, прижимает его к себе ещё ближе, снова целует в спину и понимает, что лучше, чем сейчас — быть просто не может. Это всё неизбежно и предначертано откуда-то свыше. Не может быть вот так приятно и правильно обнимать кого-то ещё. Не может, да и не хочется.       — Я сейчас в лужу превращусь, — оповещает Хаккай и прикусывает губу, — я так не смогу ничего приготовить.       — Тогда нахер ужин, поедим позже, — кончиком носа Мицуя выводит узоры на мускулистой спине, а затем легонько вонзает в неё зубы, — сначала хочу тебя.       Хаккай разворачивается лицом к парню, не вырываясь из его объятий, и видно, как его щёки горят от смущения. Каждый раз как в первый. Мицуя даже слегка завидует, что тот такой чувствительный, потому что, как оказалось, он сам быстро привыкает к приятному. Спать с Хаккаем, целовать его, заниматься с ним сексом — всё настолько быстро вошло в привычку, въелось под кожу и захватило его разум так крепко, что он уже и не помнит, что было как-то иначе.       Чтобы поцеловать Хаккая в губы, Мицуе приходится схватить его за шею и потянуть вниз. Ближе. Ещё ближе. Так близко, чтобы между ними совсем не осталось места. Кожа к коже, руки ползают по телам друг друга, и воздух у них теперь один на двоих.       — Хочешь? — спрашивает Мицуя, смотря прямо в глаза, и Хаккай быстро кивает, как болванчик.       — Я сейчас сгорю.       — Ага, — Мицуя запускает руки под его спортивки и чувствует, что тот даже не совсем шутит, — я тоже. Пойдём в спальню.       Этот маршрут — из какого угодно места в их спальню — всегда до ужаса быстрый и абсолютно не отпечатывается в памяти. Сначала они в одной комнате, а потом незаметная склейка — и вот они уже лежат на кровати. Хаккай прикрывает лицо руками, Мицуя бросает его и свою одежду на пол и возвращается обратно к поцелуям.       Целует шрам на губе, влажно проводит языком по чувствительной шее, опускается ниже, пока руки мягко оглаживают бедра Хаккая, иногда не сдерживается и слегка прикусывает кожу на его животе или теряется между ляжек, оставляя на них засосы, которые на следующий день выглядят как синяки.       Когда Мицуя касается возбужденного члена Хаккая, тот издает звук, похожий на всхлип.       — Всё в порядке?       — Я не знаю, — Хаккай закрывает своё лицо подушкой, — мне так хорошо с тобой, что каждый раз кажется, будто я вот-вот сдохну. Я подрочил в душе, но ещё минута, и я снова кончу.       Мицуя смеётся, уткнувшись в живот Хаккаю, стягивает с его лица подушку и переворачивает их двоих так, чтобы Хаккай оказался сверху.       — Всё нормально, — говорит он, — я не осуждаю тебя за твою чувствительность. И часто ты дрочишь в душе, когда я сижу за стенкой?       — Таканчик, завались, — умоляет Хаккай, заливаясь краской, — ты бы знал, как выглядишь со стороны во время работы. У меня мурашки по всему телу.       Мицуя притягивает его к себе за подбородок и нежно целует. Он не знает, как выглядит со стороны, но знает, как выглядит Хаккай, и этого достаточно. Мицуя представляет его в душе: запотевшие стены, голова откинута назад, глаза закрыты, и он быстро надрачивает себе, думая о нём. Блять. Это слишком хорошо. В следующий раз он попросит, чтобы Хаккай оставил дверь приоткрытой.       С недавних пор у них под одной из подушек почти всегда лежат презервативы и смазка. На прикроватную тумбочку денег не хватило, а до стола слишком далеко. Мицуя протягивает руку и со второй попытки находит то, что надо.       — Ты сам или?.. — спрашивает Мицуя, протягивая смазку. Раньше Хаккай смущался настолько, что уходил растягивать себя в другую комнату, а теперь всё зависело от настроения.       — Я типа… Уже в душе. Можешь просто немного добавить для, эм, скольжения? Пиздец, какой стыд.       Хаккай быстро заводится, долго смущается и почти всегда прячет глаза. Он слишком застенчивый, слова застревают комом в горле, а пальцы дрожат, как осиновый лист. Иногда Мицуя чувствует себя слегка виноватым из-за того, что не испытывает того же. Ему просто хорошо. Поначалу было странно раздеваться перед кем-то, но он быстро привык и ещё быстрее привык к обнаженному Хаккаю. Ему на самом деле идёт быть без одежды. Рельефное тело так и просит, чтобы на него смотрели, целовали, нежно касались и делали комплименты, пока сам Хаккай закрывает глаза и уши, но это, наверное, нормально. Когда-нибудь он тоже привыкнет, ему всего лишь нужно чуть больше времени, а пока приходится отвлекать его долгими поцелуями.       Мицуя укладывает Хаккая на спину, снова пристроившись у него между ног. Чувствует, как собственным членом касается его бедра, и с трудом сдерживает животный инстинкт потереться о него, поэтому быстрее натягивает презерватив и спрашивает:       — Можно?       — Ага, всё окей, — грудная клетка Хаккая поднимается и опускается слишком быстро, на лбу выступила испарина, и, господи, он всё ещё до ужаса красивый.       Мицуя толкается в него на пробу, старается быть нежнее, без всего этого варварского моёмоёмоё, но хочется с головой и в омут.       — Хаккай, расслабься, — просит он и берет в руку его член. Скользит по нему тоже на пробу, просто чтобы отвлечь.       Им сносит крышу с разницей в два толчка. Мицуя прячет лицо в чужой груди, бормочет что-то тихо и невнятно, пока Хаккай не отпускает своё тело и все ненужные мысли. Дождь за окном усиливается, настойчиво бьёт в окна и будто задаёт ритм толчкам. Мицуя уже не различает, где его стоны, а где хакаевские — всё сливается в одно протяжное «Да, вот так», и им обоим хорошо.       Мицуя двигается размашисто, быстро, выбивает из Хаккая душу и мольбы.       Не останавливайся.       Да, быстрее.       Блять, Таканчик.       Пальцы сжимают его талию так, что там наверняка останутся отпечатки. Он его любит так сильно. Прямо сейчас, когда входит в него всё быстрее и быстрее; там на кухне, касаясь губами его спины; в любом другом месте на планете, когда просто смотрит или слушает. Этого всего так много и всё равно недостаточно.       Когда Мицуя чувствует, что вот-вот кончит, то принимается надрачивать Хаккаю в такт толчкам. Не то чтобы им обязательно кончить одновременно, главное, чтобы вместе. Теперь тело Хаккая принимает его полностью, становится мягким и податливым, выгибается навстречу, само тянется к нему и просит большего. И кончают они всё-таки одновременно и так же, не сговариваясь, замирают.       — Поцелуй меня, — просит Хаккай на выдохе.       И Мицуя целует со всей любовью, что у него есть. В конце концов это было неизбежно.