Марсель

      Когда Ленор узнает, и уже точно, что беременна во второй раз, она говорит Марселю:       — Повезло ж тебе родиться мужиком.       Марсель улыбается ей, а Ленор чувствует что-то вроде отчаяния. Может, слово, конечно, резковато, но ведь правда — к тому близко.       Еще чуть-чуть, и она разрыдается, а ей нельзя — красивая.       И Марсель (до чего ж точно он всегда все чувствует!) сам начинает плакать, вместо нее.       Помощник из него, надо сказать, так себе.       Ленор говорит:       — Провалились бы вы с отцом твоим к чертям собачьим, так нет же. Еще один!       Почему-то Ленор так и знает, что у нее снова будет мальчик.       На руках у нее Марсель быстро затихает, он вообще не имеет привычки долго и надрывно плакать, как некоторые дети, у него вовсе не дурной характер, наоборот.       А когда-то Ленор выбрала ему самое красивое имя.       Кнуд хотел назвать его по-другому, и Ленор, едва живая от усталости, потащилась писать заявление на регистрацию, чтобы только сделать это быстрее Кнуда, пока он на работе.       И назвала, как хотела.       Радости ей Марсель особенной не принес, но он носит имя, которое дала ему Ленор. Он носит знак того, что она упряма. И иногда добивается того, чего хочет.       Впрочем, это весело только один раз. Что за маленькая жизнь в глубине ее тела сейчас, уже и не особенно интересно, а во второй раз воевать за имя Ленор не готова, не такая уж она упрямица, если подумать.       — Я теперь буду чаще брать тебя на руки, — говорит Ленор. — Может, если таскать тяжести, твой предполагаемый брат нас покинет.       Марсель цепляется за ее волосы, он любопытный, живенький, точно такой маленький мальчик, о котором любая клуша мечтает.       А Ленор?       Почему у нее внутри ничего нет, кроме очередного, никому не нужного ребенка?       Ленор покачивает Марселя на руках, пытаясь прислушаться к своему телу, и вдруг ей становится так печально и страшно, как никогда еще прежде.       — И за что тебе такая мать? — говорит Ленор. Не то чтобы она его в этот момент любит, но так жалеет. Это большая ответственность — быть для кого-то целым миром.       — Скоро-скоро ты станешь взрослым, — говорит Ленор. — Дадим тебе пинка, и все, живи как знаешь.       Но почему ей тогда его жаль? Почему она его жалеет, раз ее не жалел никто?       За окном мутно, снежно, белые хлопья налипают на стекло от ветра. Ленор с Марселем толком не гуляет — после работы некогда, не хочется, а единственный выходной жалко. Но иногда она одевает его потеплее и открывает окно нараспашку. Вот и погуляли.       Ленор говорит:       — Ты еще такой маленький, знать не знаешь, какой твой папа мудак, какая у тебя мама — сука.       Натягивая на Марселя маленькое, почти игрушечное пальтишко (ее мать сшила, как на куколку), Ленор держит в зубах незажженную сигарету.       А до Кнуда она не курила, думала, сказывается плохо, синяки будут под глазами, и некрасивый цвет лица. Теперь вроде бы Ленор нравится, как она выглядит с мужниными сигаретами.       Подкуривает она только, когда распахивает окно. Марсель лежит на столе, ему тяжело ворочать ручками и ножками, так он тепло одет. А Ленор и не накинула ничего, ей холодно до дрожи, даже затяжку сделать тяжело.       Холодно и страшно, и кажется, что она никогда в жизни ничего не хотела, даже не знает, как это делается.       В конце концов, Ленор выбрасывает сигарету, берет Марселя на руки и подходит к окну. В лицо летит снег.       — Видишь, — говорит Ленор. — Это снег, Марсель. На всей земле единственная чистая вещь.       Марсель удивлен, но не напуган, снег ему, кажется, нравится. А Ленор смотрит вниз, в густое, молочное марево метели и думает: что им обоим тут, собственно, делать?       Что мальчишку с красивым именем ждет в этом странном мире?       А что ждет ее? Снова бессонные ночи, снова муки, а потом всю жизнь — работать за гроши, пытаясь как-то смириться с тем, что она стареет, а мальчик (или мальчики), которому она дала жизнь — растет.       А если это не закончится никогда?       В принципе, думает Ленор, две проблемы (три проблемы) можно решить сразу.       Она садится на подоконник, Марсель у нее на руках. Чуть подумав, Ленор свешивает ноги вниз. В метель и холод это будет просто, может, даже случайно — так скользко.       Как легко сейчас упасть.       Как страшно.       Сердце заходится, и Ленор думает о своем красивом лице, о красивом (пока что) теле. Разве все это непременно должно исчезнуть?       Когда-нибудь.       Марсель мурлычет что-то на своем забавном, детском языке. Пытается с ней разговаривать.       А когда Ленор смотрит на него, то видит, что он — полон доверия. Это, пока что, одно из немногих его чувств. Он еще не знает, как его обманула сама судьба.       Но глаза: большие, блестящие, распахнутые. А еще — маленький носик, и ручка, сжимающая прядь ее волос, пока еще такая маленькая. Пройдет двадцать лет, и это будет мужская рука. Красивая, наверное. Стоит надеяться.       Нет, она не хочет. Не хочет вот так, сегодня и сама с собой.       Пусть это будет нескоро.       И Ленор осторожно разворачивается, чтобы слезть с подоконника в комнате, где хозяйничает ветер.       Сцена, по сути, совершенно бытовая, Ленор долгое время не придает ей никакого значения. Просто от страшной новости о том, что у нее родится Порко — немножко она истернула. С девчонками такое бывает.       А на самом деле ничего, конечно, подобного не хотела, нет.       Что за глупости?       И так Ленор думает (не думает) очень долго, много-много лет.       А потом вдруг она, протирая пыль в коридоре, слышит Порко. Порко не заходит, но звукопроводность в доме отличная. Он стоит на лестнице и говорит:       — Будь мужиком! Будь мужиком! Будь мужиком!       Следом Ленор слышит удар — наверняка Порко разбивает костяшки пальцев, наверняка слезет краска — некрасиво будет.       В тот момент Ленор почему-то вспоминает о Марселе, хотя она давным-давно не вспоминала. Привыкла думать, что ее старший сын уехал очень далеко, туда, откуда не может ей написать.       Но он жив, и на том спасибо.       А тут вдруг Ленор вспоминается эта чушь, день, когда она узнала, что у нее будет Порко.       Марсель, такой еще маленький. Это потом, в его тринадцать, когда они расставались, стало ясно, каким он вырастет мужиком. А тогда и непонятно толком, красивый или нет. Симпатичный пупс, не больше. Какой он сейчас? Ему восемнадцать. Ленор так и замирает с тряпкой в руке, потом отбрасывает ее и быстро распахивает дверь.       — Какого...       Порко покачивается, как пьяный, но глаза — совершенно трезвые, ясные, лихорадочный взгляд, сжатые в тонкую нить губы.       Странное выражение на его лице: смесь обычной надменности и приближающейся истерики, но по итогам — ни то, ни другое.       В этом весь Порко: в любой ситуации казаться, казаться, казаться.       Ленор говорит:       — Еб твою мать, Порко, не молчи.       — Но ты — моя мать, — говорит Порко, улыбнувшись, открыв рот, а потом зубы его клацают так, что у Ленор у самой сводит челюсть.       — Мама, я был в комендатуре. Новости.       — Нет, — говорит Ленор. Но Порко кивает.       И Ленор хватает тряпку, бьет его по плечам, по шее, по наглой морде, а потом, бросив тряпку к его ногам, уходит на кухню.       Сколько времени она проводит там? Распахивает окно, курит, ловит холодный ветер.       Не может же быть. Ведь не может же быть. У него еще годы впереди, годы в запасе.       Когда Ленор возвращается в коридор, Порко все еще стоит там, где она его оставила. Совсем неживой. Как нарисованный.       Ленор спрашивает:       — Когда?       — Пять лет назад, — говорит Порко, и какие же бледные у него губы.       Ленор снова уходит. На кухне скрипит от ветра оконная рама.       Порко в коридоре повторяет:       — Марсель, Марсель, Марсель, Марсель.       Повторяет без конца.       А это ведь Ленор дала ему это имя когда-то.       Нет-нет, конечно, она готова была к тому, что Марсель умрет молодым. А то как же: только об этом она себе и твердила, когда Кнуд решил отдать мальчишек в Воины.       Да вот только она все время, дура, думала, что успеет попрощаться.       А Марсель, ее идеальный мальчик, гордый, умный, ответственный, сильный, умер еще пять лет назад.       Его вообще-то нет уже очень давно.       — А тело? — кричит Ленор.       Порко отвечает ей из коридора:       — Тела нет!       — Ясно!       Разговор — как все разговоры. Ленор садится на табуретку, качается, закуривает новую сигарету.       Ощущение пустоты — страшное. Будто часть ее мира исчезла. Но это все обманка, иллюзия. Все произошло уже давным-давно, мир забыл, Вселенная смолчала, и все такое.       — Порко! — зовет Ленор.       Но хлопает дверь — Порко уходит.       Она себе и представить не может, что он сейчас чувствует, он, любивший Марселя всегда.       Впрочем, Порко возвращается к вечеру, к ужину. Они сидят за столом молча. Порко и Кнуд пьют, не чокаясь, в этот момент ее красивый, модный, как с картинки, сын, вдруг похож на своего отца.       Потом Кнуд говорит:       — Ну, свой долг выполнял честно. Это радует. Умер как мужик. Настоящий.       — Да какой он мужик, Кнуд? Ему тринадцать было, — говорит Ленор.       — Ну тринадцать, — отвечает ей Кнуд, криво ухмыльнувшись, показав острые зубы. — И чего? Умер, потому что так надо. За страну.       — Не за страну, — говорит Порко.       — Тогда облажался, — говорит Кнуд. Стакан разбивается прямо у него над ухом. Ленор и не заметила, когда Порко стал таким сильным и ловким.       Ночью никто не может заснуть. Ленор слышит, как Порко выдвигает ящики. Кнуд тоже слышит. Он шепчет:       — Молоток взял.       — Зачем? — спрашивает Ленор.       — Ну надо ему, — говорит Кнуд.       Дверь Порко наоборот старается закрыть совсем незаметно. Ленор встает, накидывает халат и думает: ну почему?       Почему все это, и почему именно с ней?       Первым делом Ленор решает проверить крышу, потому что это самый глупый вариант для маленьких любителей кидать понты. Порко семнадцать, об этом не забудешь — ужасный возраст даже для крошечного солдатика.       И она права — замок отбит.       Ленор закрывает глаза и думает: где сейчас Марсель? Разве может быть так, что его совсем уже нет?       На крыше холодно, а она в своем халатике открыта всем ветрам на свете. Порко стоит у самого края, и будто бы ее не видит.       — Я с ним больше не поговорю, — говорит Порко. — Никогда-никогда. Я не увижу.       Ветер доносит до Ленор его слова необычайно точно.       Я не увижу.       Ленор говорит:       — Слезай давай. Пошли спать.       И понимает, что голос у нее дрожит. От холода что ли? Порко к ней не оборачивается, потому что ему больно — он никогда не любил ей этого показывать.       Ленор говорит:       — Порко.       Порко?       А потом он почти делает чертов шаг вперед. Ленор вскрикивает, а Порко смеется.       — Наебал тебя, а? — говорит он. — Завтра-завтра я стану титаном.       И на секунду Ленор кажется, что он сможет это пережить.       А потом Порко раскидывает руки, и Ленор думает, что Порко наебал ее дважды.       Но Порко только запрокидывает голову и кричит, что есть силы. Его горе безмерно, и это слышно так хорошо, и ясно, как день.       Окошки в доме напротив стремительно зажигаются.       Перебудил всех на свете.