02-3444-2334

It's good things that will drive you mad with missing them

      Воздух в помещении разъедает контактные линзы. Трубы змеями вьются по стенам, и на языке вертится вопрос: неужели во всей Корее не было подходящего промышленного здания, в котором я смог бы дышать. Не решаюсь озвучить его вслух — мне все равно никто не ответит.       Она ведёт меня вдоль выложенной кирпичом стены, и её светлые кудри игриво подпрыгивают при каждом шаге. Я прослушал, как её зовут, или она так нервничала, что забыла представится? Переспросить или понадеяться, что она не будет мне нужна? Мы доходим до нужной комнаты одновременно с мыслью, что в райдер давно пора было добавить кислородные баллоны.       Она закрывает за мной дверь — мне кажется, что я задыхаюсь, и это… иронично? Запись ведь непременно нужно было ставить именно на сегодня, да?       Она закрывает за мной дверь, и я инстинктивно благодарю её за то, что проводила, за то, что выполнила свои обязанности, за то, что на пару минут оставила меня здесь одного. В каморке без окон, зато с огромным зеркалом от пола до потолка и ещё большим нежелание здесь находиться.       — Тэмин-а, выпрями спину! — тянет за ниточку на затылке кукловод. И я вздергиваю подбородок, и я наклоняю голову, и я смотрю на свое улыбающееся мне отражение. Глаза красные — не выспался. Не то чтобы в принципе спал, и тем не менее будильник проспать умудрился.       Она — безымянная, но с задорными кудряшками — наверное, уже далеко ушла, и на поиски кофеина и ибупрофена придётся отправиться самому. И когда только успел стать таким? Сам же всего несколько лет назад смеялся над старшими братьями, когда они вваливались в студию, держась за виски, а теперь мне самому почти тридцать, и ежедневное выскабливание себя из кровати стоит невероятных усилий. Тридцать. В тридцать лет я узнал, что от разбитого сердца умирают. Так просто от нечего делать погуглил и полночи провел, перескакивая с одной ссылки на другую, мало что понял в медицинских терминах, но убедился в одном: синдром разбитого сердца — официальная причина смерти до неприличия большого количества людей, но никто до сих пор не знает, почему.       Когда-то казалось, что тридцать всего в шаге от старости, но на деле шило в заднице так и не стало меньше. Я не должен был становиться старше. Я не собирался так рано взрослеть.       — Ты помнишь,что обещал свозить меня в Диснейленд? — Ты можешь свозить себя сам. «Ты уже взрослый мальчик, не нуждающийся в моей помощи,» — услышал я, пропустив мимо ушей «Через месяц меня не будет рядом».       Я подхожу к зеркалу ближе, на ходу массируя пальцами челюсть возле ушей, открываю и закрываю рот, прикусываю кончик языка, жую его зубами с правой стороны, с левой. Я тяну в стороны губы и вытягиваю их трубочкой, беру в лёгкие побольше воздуха и задерживаю дыхание.       — Если ты поднимешь щеки, вот так, как когда улыбаешься, звук будет чище, следи за этим.       Тревога теплится в горле, ускоряет пульс, шумит в ушах.       — Результат нельзя увидеть сразу, но это не повод переставать стараться.       Выдыхаю, когда кожа в отражении краснеет и лёгкость в голове начинает подкашивать ноги. Короткий вдох — короткий выдох. Дышу через рот. Обыкновенная гимнастика, разминка, но сегодня совершенно не получается заставить мышцы работать так, как того хочу я. В этой комнате нет кислорода, и в груди что-то начинает гореть.       — Если положишь руку сюда, сможешь почувствовать, как вибрируют голосовые связки. Не дави слишком сильно, Тэмин-а, — смех вибрирует куда отчетливее обычной речи.       — Всё в порядке? — её голос заставляет меня подпрыгнуть: не слышал и почему-то не видел в зеркале, как за спиной приоткрылась дверь.       — Да, — мужественно вру я. — Да, все хорошо. — Улыбаюсь, потому что, если приподнять щеки, звук будет чище.       Она пропускает в помещение других людей, и я послушно занимаю стул визажиста, закрываю глаза, скороговоркой повторяя про себя текст собственной песни. Она мне нравится. Я станцевал её в своей голове и сразу же начал записывать, чтобы потом не забыть, не упустить из памяти её наивную искренность. Я ей немного, совсем немного горжусь, но слишком боюсь показывать её миру — никому, кроме продюсеров. Все ещё. Не могу.       — Я знаю, что это больно, но, пожалуйста, продолжай дышать. — Тёплые пальцы на ребрах, забитый нос и капающие на пол слезы, потому что не позволил себя обнять. Сжался, сидя на холодном полу, и до боли закусил губу, будто бы правда надеясь, что это поможет. — Тэмин-а, это всего лишь маленькая неудача, у тебя ещё вся жизнь впереди.       И первое в ней:       — Я в тебя верю.       Дергаюсь, когда без предупреждения мне что-то брызгают на лицо.       Я сомневаюсь в каждом принятом за четыре года решении. Она была написана в тишине: я не влетал без приглашения в студию с ультразвуковым «Помоги, я чувствую себя бесполезным» — я чувствовал себя бесполезным в гордом одиночестве. Я не собирался нести за свои поступки ответственность, потому что верил, что, если вдруг оступлюсь, всегда будет кому подать мне руку. Исправить мотив. Объяснить, как вытянуть ноту. Научить правильно дышать.       Улыбаться. Потому что, когда знаешь, что такое боль, несложно вывернуться наизнанку, чтобы не дать ощутить это другому. И чтобы звук был чище, а голос мягче.       — Я не могу уснуть, — вытянув губы трубочкой и несчастно опустив глаза.       — Мне спеть тебе колыбельную?       — А ты умеешь?       — Умею ли я петь, Тэмин-а?       — Колыбельные. Ты умеешь петь колыбельные?       — Пойдём проверим…       Я запрокидываю голову: потому что они задели кисточкой внутреннее веко, а вовсе не потому что вопреки болезненной сухости глаз они начали слезиться. Зажмуриваюсь — мягкая салфетка впитывает капельку у виска.       Слезы — это далеко не так просто, как хотелось бы. Когда я узнал, сколько гормонов вырабатывает человеческий организм во время плача, пытаться ложиться спать уже давно было поздно. Два наблюдения: во-первых, солнце почему-то в очередной раз забыло подняться из-за горизонта и, во-вторых, мои шансы сердечного приступа весьма велики. Слез у гипоталамуса не допросишься.

там где сладкие грёзы к которым всё время шёл там где всё наконец-то нежно и хорошо ты становишься светом вершиной началом цепи спи *

      Они надевают на меня выглаженный горячий костюм, помогают продеть в рукава руки, будто они и вправду могут застрять, если я растопырю пальцы. На пальцах четыре золотых кольца — по одному на каждое неправильное решение. Они ведут меня обратно в лишённый кислорода цех, за время моего отсутствия превратившийся в промышленную новогоднюю сказку. На ходу машу рукой другим собравшимся здесь артистам, но времени перекинуться с ними парой слов нет. Как, впрочем, и желания.       Прямой эфир. Первая и единственная попытка доказать, что я и только я чего-то действительно стою. Самому выяснить: крутой я музыкант или просто играю в ноты.       — Мне нужно, чтобы ты сказал, что все будет хорошо.       — Ты забыл? Я в тебя верю!       Вьющийся по спине провод наушника привычно раздражает кожу. Голос капает прямо в ушную раковину и по нервам вниз, вниз, катится теплом вдоль позвоночника и разгорается у солнечного сплетения.       — Регулируй поток воздуха мышцами пресса, а не лёгкими. — Ладонь ложится под ребра и чуть давит вверх. — Чувствуешь?       Я улыбаюсь камере, покачивая бёдрами из стороны в сторону в такт играющей в голове музыке. Несмотря на то что я сам её написал, мелодия грозит вылететь из памяти в любой момент.       Наивная лирика ни о чем — ребус телефона горячей линии службы спасения. От самого себя и демонов, снующих между извилинами мозга и стенками черепа, от разъедающей желчи на собственном языке. Элементарные звуковые переходы, потому что изощренные — не ко мне. Я только начал учиться музыке в истинном ее проявлении, когда....       — Попробуй чуть выше… — Я инстинктивно приподнимаю плечи. Голос срывается на терцию вверх, пока ледяные пальцы крепче обхватывают микрофон.       Когда-то подобное приносило много удовольствия и мало денег, теперь — совершенно наоборот. Музыка затихает, и, улыбаясь, я прикусываю кончик собственного языка. Молитвы об очищающих сознание слезах были услышаны, но ответ поступил в самый неподходящий момент. Ухожу с выстроенной на скорую руку сцены и закрываю глаза.       — Я горжусь тобой! — колет адреналином в самое сердце. Волосы на руках становятся дыбом. Из-за нехватки кислорода кружится голова. Под сомкнутыми веками взрывается фейерверк. Один, второй, третий. Все как один звёздного аквамаринового цвета.       Мой старший брат учил меня улыбаться, разбираться в людях, пить алкоголь. Он объяснял, как и когда дышать, без спроса обнимал, когда было тяжело и, если очень попросить, даже пел колыбельные. Я всегда завидовал его целеустремленности, ведь для него не существовало препятствий: его не могли остановить ни плохое самочувствие, ни чье-то мнение, ни детские страхи, прочно засевшие в голове.       Моё разбитое сердце его тоже не остановило.