Мы
Здравствуй, дорогой Дед Мороз, давненько я тебе не писала...
Просто, сложно оказалось собраться с мыслями, когда до этого ход их сбил плач новорождённых сына с дочерью, появившихся на свет всего несколько дней назад... Пришлось их успокаивать, затем заново укладывать спать, аккуратно покачивая люльку и напевая свою любимую немецкую колыбельную, въевшуюся в память особо остро, но чересчур необходимо и даже как-то по родному, наверное. Впрочем, это дело уже вошло в привычку, учитывая, что близнецы далеко не первые её дети, ведь есть ещё трое, не менее замечательных и любимых. Но, как бы там близнецы не нарушали её поток мыслей, в чём они, конечно, не виноваты, их до этого, по правде говоря, и так особо не было, точнее, их было сложно сформулировать. И это тоже, как считает Синица, простительно, ведь уже успела забыть, какого это — писать письма Деду Морозу. Это перестало быть приятной ежегодной обыденностью, так радующая любого ребёнка, хотя она и сама как ребёнок... Такая же порой наивная, беззаботная и безумная, подгоняемая желанием жить, любить, радуясь каждому пустяку. И подумать только, что когда-то она питала к себе ненависть, была совершенно другой... Голубые зенки распахнулись сами собой, натыкаясь на гирлянду, висящую прямо над окном и находящейся в замедленном действии, чтобы не напрягала глаза. Но общем в комнате стояла приятная полу-тьма, дарящая ощущение уюта и спокойствия, которое в последнее время для кошатницы стало не только необходимо, но и обрело редкость хотя бы засчёт рождения тех же самых близнецов. На этом моменте девушка поймала себя на мысли, что совершенно отошла от своей изначальной цели здешних посиделок. Выдохнув, она вернула взгляд на лист. И стоило немного посидеть в тишине, как рука сама потянулась выводить буквы, переплетающиеся в длинные и не очень слова, идущие из самой души, полнящейся детской невинности и той самой дьявольской безумности, а потому становищиеся такими ценными.Да, действительно прошло много лет с тех пор, как в последний раз я писала тебе письмо, но уже тогда теряя веру в чудо, веру в то, что всё может быть хорошо. И сейчас я понимаю, как ошибалась, а потому пытаюсь исправиться. Об этом ты, наверное, в курсе, ведь ты Дед Мороз, ты умеешь и знаешь, как мне кажется, абсолютно всё... И ты тот самый прекрасный волшебник, которого знают во всём мире, пусть под совершенно разными названиями, но смысл-то один. Короче, всё теперь хорошо у меня, просто замечательно. Надеюсь, что у тебя тоже. Знаешь, и хотя осталось до Нового года совсем ничего, мне бы всё равно хотелось попросить небольшой подарок, который даже не столько для меня, сколько для моего мужа. Конечно, как человек он как и любой другой далеко не идеален, а некоторые и вовсе считают его тираном, но вопреки этому в душе он очень хороший, правда! Просто судьба выпала ему тяжёлая, заставила стать тем, кем его видят сегодня остальные. Но я правда знаю, каким он может быть, если просто приложить усилия, помочь ему снова довериться кому-то кроме себя. Открыть душу, что-ли. Итак, моя просьба заключается в том, чтобы избавить его от кошмаров, только и всего. Правда! Просто пожалуйста, помоги ему избавиться от этих ужасов, которые преследуют его так часто во сне... И пусть я вела себя не самым хорошим образом в этом году, а письмо и вовсе пишу под канун Нового года, я верю, что ты сможешь ему помочь. Как говорится, кто верит — тот спасён. А, и это... Спасибо, если хотя бы прочтёшь это письмо.
Дописывая последние строчки, девушка улыбнулась. Она была очень рада, что наконец-то осмелилась на это, что обрела надежду на лучшее. Конечно, изначально это письмо вообще не было задумано, но буквально сегодня утром в голове всплыли собственные слова: «— Попроси Деда Мороза, чтобы он тебя на следующий год от кошмаров избавил..». Это действительно было идеей, но которую, к сожалению, большевик не спешил исполнить в жизнь, а это значит, что Синице действительно нужно сделать всё за него. А она и не против. Кошатница совершенно не услышала шагов за своей спиной, чей обладатель после приобнял её, заставляя вздрогнуть. — Извини, — глубокий взгляд золотых глаз прошёлся по белой макушке с ушами, заинтересованно перемещаясь на листок бумаги. — Я не хотел тебя пугать. — Союз, — мигом обрадовалась девушка, кладя свои ладони на руки мужчины, лаского огладив их большими пальцами. Она задрала голову, улыбаясь шире, а глаза ярко заблестели. В них отразился социалист, обрамляемый всё той же голубой, словно небо, радужкой. Он немного приулыбнулся в ответ, скользнув одной рукой на её шею. — Что это? — не смог сдержать любопытства. — Это? — Синица вернулась к своему листу. — Это письмо Деду Морозу. — Письмо, значит, — мужчина вскинул бровь, видимо, немного не ожидав такого поворота событий, ведь по сути этим в их семье в последнее время занимается только шестилетняя дочь — это так умилительно. Улыбка от этого стала несколько шире. — И что же ты там написала? — Ты помнишь, что я говорила тебе в прошлом году? — Совет в ответ лишь хлопнул глазами, уставившись на супругу в непонятках. Но кошка, само собой, обижаться на это не собиралась, потому своевольно пояснила Вождю, протягивая руки к его шее, желая, чтобы коммунист наклонился: — Я предлагала тебе написать письмо, чтобы Дедушка Мороз помог тебе избавится от кошмаров. — Точно, — согласился мужчина, кивнув, а следом исполнив немую просьбу младшей. А она обняла мужчину за шею, вся вытянулась, нежно целуя в подбородок, после скользя губами чуть выше. Тогда улыбка и впрямь расцвела на его лице, больше не кроясь под толстой коркой непробиваемого льда... Как казалось когда-то. Когда-то до появления кошатницы. — Стоит отнести его под ёлку. — Конечно! — от большевика на секунду оторвались. Лишь на секунду, дабы взять листок и, сложив его пополам, передать в большие и надёжные ладони. — Я надеюсь, что моё желание не останется не замеченым, — выдохнула русская, прильнув к широкой груди. — Надежда умирает последней, — хмыкнул Союз. Каким бы беззащитным он не был во сне, его всегда смогут защитить здесь, поддержать и утешить. Его здесь любят. — Спасибо...
