Не верь, Не бойся, Не проси

      Вокруг холодные грязно-белые кафельные стены, умело создающие мрачную атмосферу. Удушающий больничный запах, смесь лекарств, хлорки и страданий крепко затянулись смертельным узлом на шее, будто у приговорённого, перекрыли поток спасительного воздуха.       Было отчетливо слышно потрескивание люминесцентной лампы, которое становилось громче с каждой секундой. В их холодном свете поблёскивали лежащие на металлической тележке, покрытой синей тканью, медицинские инструменты серебристого цвета, они своими устрашающими изгибами и острыми концами доказывали, что способны причинить адскую боль.       Но роды, наверное, больнее.       Врач в белом халате взял инструмент и долго-долго вертел его в руках, задумчиво разглядывал так и эдак, со всех сторон, точно садист выбирал, какое орудие подойдёт для дальнейших пыток. Мои зубы сильно вцепились в мякоть нижней губы, рискуя порвать тонкую кожицу.       — Придётся потерпеть, — сказал он и с деловым видом присел между моих широко разведённых ног.       «Всё будет хорошо» — повторяла про себя, будто мантру, я, прекрасно понимая, что это самая настоящая ложь.       Я внезапно дёрнулась, словно от удара, когда к горячей коже прикоснулся инструмент, обжигая своим холодом, что резко продвинулся дальше, шевельнулся внутри. И тут перехватило дыхание. Из горла вырвался непроизвольный стон, а пальцы до белизны костяшек и сухожилий впились в жёсткое гинекологического кресло.       — Терпи, — строго проговорил врач и продолжил операцию.       Непереносимая и режущая боль пронзала всё тело насквозь, разрывала в клочья внутренности, с лёгкостью, как будто изношенную ткань, сотканную из хрупких нитей. Мне даже казалось, что я слышу этот неприятный треск. От напряжения на лбу проступила испарина, на висках пульсировала вена. Ноги, расположенные на специальных подставках, дрожали.       Железо крутилось во мне, принося за собой новые порции боли, и я почувствовала, как между ног медленно стекала горячая жидкость.       Кровь. Густая кровь, вместе с которой из организма вытекал… ребёнок.       Мой ребёнок...       — Стойте! Остановитесь! — прошептала дрожащими губами я. Не могла закричать.       Врач не отвечал и не останавливался. Он лишь делал боль сильнее, невыносимее. По щекам бежали слёзы бессилия. Одна за другой. Но медик не замечал этого, игнорировал всё происходящее и, как робот, безоговорочно выполнял свою грязную работу.       Крови становилось больше. Вытекала из меня и стекала вниз. Вдруг я почувствовала, как мои руки мгновенно сделались липкими и мокрыми. Я, приложив большие усилия, разжала пальцы и с ужасом взглянула на кисти рук. На них была тёмная кровь. Где-то глубоко в душе я точно знала, что она не принадлежала мне. Родная, но не моя. Она того, кто существовал, но ещё не родился.       Перепачканные руки — это следствие убийства собственного ребёнка.       Хотелось вскрикнуть, но в горле так сухо, что с каждый вздох счищал и царапал изнутри, как наждачная бумага.       — Почти закончили, — каким-то механическим голосом сказал врач.       Нет, нет, нет…       Едва он успевает закончить жестокую пытку над моим телом и разумом, я подскочила в постели, с трудом удержав в себе испуганный вскрик. Сон сразу же пропал. Меня трясло от страха, сердце бешено колотилось, готовое вырваться из грудной клетки. Отходя от кошмара, я завертела головой, убеждаясь, что сон точно забрал за собой все ужасы, происходившие буквально минуту назад. На руках не было крови. Истязателя в белом халате и медицинских инструментов нет, но почему-то тянущая боль, поселившаяся внизу живота, не исчезла. Не такая сильная, как во сне. И она сильно настораживала.       Я быстро откинула одеяло и поспешила к шкафу, дабы переодеться. Моя младшая сестрёнка спала на диване, посапывая и пуская слюни на подушку. Я аккуратно растолкала её, сонную, и сообщила:       — Оль, я в больницу.       Она с закрытыми глазами кивнула и, поморщившись, перевернулась на другой бок.

***

      Знакомый специфический запах, напоминающий о пережитом кошмаре. Стерильные стены кабинета ощутимо давили на меня со всех сторон, разнося в пух и прах чувство безопасности и вызывая жуткое желание – спрятаться в тёплом доме и не вылезать ещё долгие-долгие часы. И так хотелось услышать спокойный человеческий голос. Только не тот, что был во сне.       — Одевайтесь, милочка, — сказала женщина лет сорока и, ловким, отточенным движением сняв перчатки, села за стол. — Всё у вас хорошо. И по результатам осмотра и анализам, боли естественные − ваш организм перестраивается, чтобы выносить ребёнка, — держа медкарту, сделала заключение она и удивлённо посмотрела на меня. — Вы что до сих пор на учёт не встали?       Вставать на учёт не было смысла по причине аборта.       — Так получилось, — пожала плечами я и присела напротив неё.       — Так подождите, — протянула она, всматриваясь в документы. — У вас сегодня назначена операция по прерыванию беременности, — отложила тонкие желтоватые бумажки на край стола и сцепила пальцы в замок. — Ты точно уверена? — врач резко перешла на «ты». — Наломаешь ведь дров, потом жалеть будешь.       — Пожалуйста, не стоит. Я не буду делать аборт.       Женщина повеселела.       — Это хорошо, моя милая, — с воодушевлением сказала она и начала заполнять карточку. — Родится у тебя мальчишка или девчушка, такие же рыжие, как ты – поймёшь, какое великое счастье быть матерью.       Матерью…       Это слово пока чуждо мне. Я не осознаю свою беременность и, что через несколько месяцев стану матерью. Всё так быстро. Без подготовки. Но, верю, врач прав, говоря про то, что всё придёт после рождения.       Порывистый ветер бесновал вовсю, дико, немилосердно загибал ветви бедных деревьев и срывал с них зелёную листву. С неприветливого серого неба падали маленькие капли, которые в следующее мгновение увеличивались, превращая асфальт из серого в чёрный.       Я стояла на крыльце больницы, на ступеньках лестницы с железными перилами и ждала, когда погода решит смиловаться над обычными смертными. И вдруг я заметила знакомую машину, что с визгом затормозила на больничной парковке. Дверца хлопнула, и Пчёлкин оказался под натиском, – можно сказать, безобидной, − водной стихии.       Он, бежав сюда, перескакивая уже образовавшиеся лужи, пытался прикрыться чёрным кожаным плащом, но капли всё равно зарылись в копне светлых волос. Витя преодолел льющийся с крыши крыльца водопад и, отряхиваясь от дождевой воды, разглядел в маленькой группе таких же ждущих меня. Он нахмурился и поднялся на несколько ступенек ко мне.       — Ты уже… — замялся, рассматривая меня, — всё?       — Нет, — помотала головой я и обняла себя руками, но не от волнения, а от холодного ветра.       Пчёлкин поравнялся со мной и, сняв с себя плащ, накинул его на мои плечи. Руки остались там же.       — Передумала? — спросил он, наклоняясь и опаляя дыхание шею.       — Передумала, — лаконично и кратко. — Спасибо за плащ.       — Не за что. Только, — его на удивление теплая рука спустилась и полезла во внутрь плаща, задевая меня, отчего по телу прошлись мурашки. Надеюсь, что это просто от контраста температур.       Пчёлкин вытащил из внутреннего кармана плаща излюбленною пачку сигарет песочного цвета и закурил. Видимо, его вообще не смущало то, что мы находимся около больницы. Да и когда его что-то смущало?       Он ловко вложил сигарету промеж пальцев другой ладони, выдыхая сизый дым в противоположную от меня сторону. Какая забота. Аж неожиданно. Я так могу избаловаться и забыть, каково чувствовать на собственной шкуре его наплевательское отношение.       Мы стояли и молча смотрели вдаль, изредка делали маленькие шажки туда-сюда, мелкие жесты, неторопливые движения, чтобы походить на людей, а на неподвижные бездушные статуи. Капли стали редкими, и Пчёлкин положил руку мне на поясницу, подстрекая спуститься с лестницы.       — Пойдём в машину.       Салон автомобиля встретил нас тишиной и лёгким запахом сигарет, и терпким ароматом одеколоном владельца. Я, всё ещё укутанная в чёрный плащ, придалась неге, купаясь в тепле, исходящем от гудевшей печки.       Пчёлкин сложил руки на руле и положил сверху подбородок, наверное, приводил мысли в порядок.       — Как понимаю, мы скоро станем родителями? — внезапно спросил он.       — Не знаю, как ты, я – точно да, — произнесла я. — А ты сам решай.       — Я же говорил, что буду помогать.       — Катя тоже сказала, что будет помогать, но это не значит, что она готова стать родителем.       И обратил взор голубых глаз, в которых застыла потерянность. Не привыкла я видеть Пчёлкина таким, поэтому сама застыла, не зная, что сказать.       — Я не пропаду и не брошу вас. И стану этому ребёнку отцом. Обещаю.       Отцом…       — Нет, Вить, не обещай мне ничего. Я ведь поверю, а я не хочу в дальнейшем разочароваться.       — Да хватит из меня мудака какого-то делать! — резко вспылил Пчёлкин, и я вжалась в пассажирское кресло, что он сразу заметил и смягчился: — Ань, я же никогда тебе не врал.       — Ты никогда не говорил прямо. И всегда избегал разговора со мной. Мне приходилось надумывать многое, потому что в неопределенности жить сложно, — проговорила я и, облизнув губы, отвела глаза. — А если не хочешь впускать меня в свою жизнь, тогда просто забудь обо мне. Я сама справлюсь с ребёнком.       — Сама, — повторил он и усмехнулся. — Да ни черта ты не справишься, потому у тебя ни черта и нет. Так что не смей лезть ко мне в душу, поняла?       Вновь дал прочувствовать всю силу его холодного равнодушия.       — Давно поняла.       — Запомни, я не собираюсь жениться на тебе, поэтому тебе ничего не должен, — он сильно сжал руками руль, вены на кистях сильно вздулись, выдавая его раздражительность. — Я просто собираюсь стать отцом собственному ребёнку, а ты уже влезаешь между нами.       — Ладно, Вить, я не хочу спорить с тобой, — я знаю, что это бесполезно, в этих перепалках я всегда выхожу проигравшей, — время покажет, какой из тебя родитель. А сейчас отвези меня домой. Пожалуйста.