Острые ощущения

Свет от лампы падает на Ло, вычерчивает его длинную смуглую фигуру, в меру поджарую, но худоватую на взгляд Дофламинго. Льётся по илистой вязи татуировок, по чистой коже без единого шрама — все они внутри, так глубоко, что не увидишь, даже если заглянешь в эту бездну. Она отражается в серых глазах, озёрах без дна, только блик дрожит сумасшедшинкой на поверхности, как луч солнце. За пределами кровати уже тени и тьма, глубокая душистая летняя ночь. Ночь исполнения желаний. Глаза Ло блестят предвкушением, густым, выдержанным, как лучшие северные настойки, и сейчас он кажется живым, как никогда, без этой угрюмой мрачности и чёрного ехидства потомственного врача из Норт-Блю, из проклятого Флеванса. Предвкушение, как и волнение — не от тревоги, но азарта и радости — горят во взгляде, скользят и в улыбке, и в повороте головы, в изгибах молодого сильного тела, ах! Ло сдерживает их, и в тоже время откровенен как никогда. Это пленяет. Кажется, его, Дофламинго, здесь и нет, он так, инструмент, вроде хирургического скальпеля: нужная вещь, не более. Здесь и сейчас Ло хочет не его, но от его руки — и будь возможность, эта рука могла быть чья угодно. Или нет? Дофламинго сжимает челюсть до короткой судороги и тут же расслабляется, стряхивая неприятные мысли, как мелкое снежное крошево с шубы. Нечего гадать, нечего ревновать, все это бессмысленно, а он не любит бессмысленных вещей и эмоций. Ло хочет получить удовольствие — он даст, и сам же насладится. Дофламинго широко улыбается, касается растопыренной ладонью чуть влажной от испарины груди, внимает. Толстые стены дворца сдерживают жару Дресс Розы, но иной жар просачивается изнутри, сквозь поры, сквозь горло горячим дыханием: оно, как марево в пустыне, искажает ровную линию губ Ло, заставляет её дрожать и кривиться. Под ладонью, за клеткой рёбер, стучит сердце, быстро и ровно, и на миг хочется сомкнуть пальцы на нём — когда-нибудь Ло распахнёт своим фруктом все слои плоти и даст прикоснуться. Воздух на вкус горьковат и прян — море близко, Дофламинго трогает этот букет языком; ведет ладонью вниз, замирая в самом низу живота на долгие-долгие секунды, прежде чем отстраниться. Никакого вина, никаких обезболивающих заранее, никакого лишнего возбуждения. Контроль, спокойствие. — Насмотрелся? — Ло расслаблен и собран, ехидство в голосе — не более чем привычная часть натуры. Так, игра, они любят игры. — Не тяни, у меня затекут ноги. — Да, ногами использовать твой фрукт не очень удобно, — покладисто соглашается Дофламинго, проверяя ремни на щиколотках и запястья. На правой руке фиксатор в трех местах — в неё воткнута игла капельницы. Не хотелось бы в одну ночь лишиться Корасона, любовника и ценного врача разом. Молод он вдоветь — и умирать: Роси ему не простит потери Ло. Дофламинго себе — тоже. Дурацкие вопросы «уверен?» или «готов?» давно в прошлом. Ло готов давно и уверен, иначе не лежал бы здесь. И всё же Дофламинго ищет его, затаенный, тщательно спрятанный страх — Ло, возможно, им даже наслаждается, извращенец хренов. Лежит перед ним весь такой беззащитный, голый и скованный, чтобы не дёрнуться резко: какой бы высокий порог боли и выдержки у него ни был, лучше перестраховаться, — и непривычно кроткий на пороге исполнения извращенной (даже на вкус Дофламинго) мечты. Этот страх, хотя бы его искра, необходимы — как залог уверенности, что Трафальгар Ло хочет жить, и эта вивисекция ему не дороже возможности быть вместе с Дофламинго. Он очерчивает вену на запястье снизу вверх, к локтю. У Ло узкая кость и сухие мышцы гончей собаки. Он сильный, он умеет терпеть боль — и хочет её испытать и подчинить, покориться ей и выйти победителем, взявшим своё. Для этого он подобрал температуру, давление, влажность, полностью подготовил комнату и подготовился сам: диета, расписанные нагрузки и сон, еда внутривенно последние три дня, очищение организма. В этой дотошности весь Ло. Склонившись, Дофламинго касается губами тёплого лба, обрывая недовольное «что» почти целомудренным поцелуем. Отстраняется и смотрит вскользь на столик с шприцами: успокоительное, обезболивающее, адреналин — если встанет сердце. Глупый мальчишка. Самоуверенный безумец. Ребенок, у которого проблемы со смертью и своим телом, излеченным, но помнящим боль. Взрослый, красивый, желанный мужчина, осознающий свои наклонности и потребности. Врач и учёный, который решает какие-то свои дилеммы. Любой вариант на любой вкус. Вместе с глубоким вздохом Ло недовольно просит: — Пожалуйста, Доффи. Или терпеть станет невыносимо, и я передумаю. Вот она, та самая искра. Дофламинго поощрительно улыбается. Повинуясь мысленному приказу, нити вспарывают воздух тусклым отблеском лампы, тихой готовностью палача начать экзекуцию, страстным шёпотом любовника… Чем не вступление к оперной партии? Он, дитя Мариджоа, любит оперу. Ло сжимает руки в кулаки, готовясь, красивый и жуткий в своей решимости. Дофламинго медленно выдыхает, направляя нити, как если бы он сам касался длинной гладкой голени, колена, узких бёдер. Он медленно облизывается, не сводя взгляда с Ло. Никаких фантазий, Доффи. Предельная концентрация на реальности — на Ло и его реакциях. Это лучше фантазий. Сверху или снизу? Ло просил не говорить заранее. Нити скользят выше, лижут слегка поджавшуюся мошонку, задевают мягкий член, перебирают редкую поросль в паху и змеями текут по животу — прикосновения, не несущие сексуальной окраски, и это даже интересно. Зрачки Ло расширяются, угольки непонятного чувства сыпятся за шиворот Дофламинго, вдоль позвоночника мелкими жалами, и он быстро перебирает пальцами в воздухе. Нить впивается в тугую мышцу ниже и левее пупка. Резкий вдох и вспышка облегчения во взгляде — единственные пока реакции Ло. Дофламинго склоняет голову к плечу и ведёт-режет вдоль. Сейчас он — Хирург Смерти. Бог не самопровозглашённый, как считают одни: тупые революционеры и фальшивые короли. Или по статусу тенрьюбито — такими их считает обычный людской сброд. Не марионеточник в большом театре. В крошечном пространстве для одного живого существа — он сейчас... Дофламинго расправляет плечи, разводит руки, ощущая за спиной огромные, тяжёлые крылья, ощущая себя дирижёром и создателем. ...Да, он — вселенная, отозвавшаяся на просьбу и творящая чудеса. Великолепно. Покорность и доверие без слепого обожания или насильственных пут ему в новинку. Рана тянет в стороны свой жадный рот, кровь стекает по коже тёмными влажными полосами, слегка поблёскивая, и разрез напоминает пародию на улыбку второго Корасона. Остро хочется окунуть пальцы в эти потёки, в саму рану — люди изнутри одинаковые и скучные, он стольких уже распотрошил. Но Ло, его личный Ди, есть ли там что-то, кроме требухи, костей и мяса — некое волшебство, тайна опе-опе или воплощение его воли? Отличается ли кровь Ди на вкус? Удивительно, он ни разу не пробовал, словно подспудно боялся... отравиться? ... Этот разрез быстрый и немного неровный. Капля пота стекает по виску Ло, живот вздымается чуть чаще. Дофламинго хочет услышать, как Ло будет кричать и просить ещё. Ое придвигается ближе и больше не медлит. Дофламинго тоже готовился. Его гордость и самооценка — не пустой звук, поэтому он вскрыл с десяток трупов и живых людей, проверяя безопасную глубину разреза, учась сшивать быстро и ровно, верно заправлять на место внутренности, на всякий случай. Дофламинго широко улыбается — режет. От пупка вверх через солнечное сплетение, длинный взрез. Крик полосует воздух не хуже ножа. Крик боли и удовольствия, таких сильных, что Дофламинго невольно возбуждается. Восторг и сладость так неожиданны и ярки, что он дёргается, совсем чуть-чуть, и, кажется, одно ребро под нитью трескается от напора. Дьявол. — Про… должа-ай, — хрипит Ло, нити слюны тянутся из уголков его рта, а крепления ремней натяжно стонут под натиском тела. На потолок прикручено зеркало, чтобы он мог видеть всё действо в деталях, если захочет, и сейчас его взгляд прикован к своему же отражению. Что ты там видишь, Ло? И видишь ли хоть что-нибудь? Дофламинго не сразу реагирует, быстрыми стежками стягивая рану, чтоб Ло не истёк кровью. До кишок он продырявить не должен был, обойдутся без перитонита. К ноге он примеривается недолго, Ло ещё не успокоился и не заскучал; нити выворачивают голень, — суставы лучше не трогать, — вгрызаясь в мышцы, как голодные собаки. Ведь ты так и хотел, Ло, медленно, как пожирала тебя твоя болезнь? Из под нитей лезет буро-жёлтое месиво, брызнувшая кровь долетает до него горячими каплями, и он слизывает одну с щеки, а прочие ощущает на груди клеймом. Дофламинго небрежно рисует на себе смайл, как на флаге, — и сжимает кулак, дробя кость под новый, надрывный крик. Он звенит в ушах и уже не похож на стон любовника от изысканных ласк, это физически неприятно — что кричит именно Ло, именно от боли. Он бы убил того, кто посягнул на его, Дофламинго, мужчину — но это он сам. Какая ирония! И с ясной головой он должен довести дело до конца. Он быстро считает: нет, адреналин пока не нужен, обезболивающие… ты ещё хочешь, Ло? Хочешь. Нить оборачивается вокруг левого плеча, ещё одна чуть выше локтя — правую руку они договорились не трогать, переучиваться управлять фруктом левой, если сразу не прирастёт, долго. Он давит, перерезая молодое мясо и кость с сочным звуком и хрустом — а второй перетягивает и сшивает сосуды. И всё это под непередаваемый вой, от которого у Дофламинго волоски дыбом, а в штанах неприятно тесно. Всплеск и хлюпанье сменяются глухим ударом: рука, отделённая от тела, валится и повисает на креплении ремня,заливает пол. Простыни под Ло давно пропитались насквозь, запах крови, тяжёлый, душный и горячий, заполняет собой всю комнату, заполняет лёгкие Дофламинго и кружит ему голову. Ло рыдает, захлёбываясь слезами, и Дофламинго не уверен, что это от боли. — Ещё… — Хватит с тебя, — говорит он неожиданно зло. Надо было приказать тащить принцессу тонтатта сюда заранее. Ло трясётся, всхлипывает, бормочет что-то, и Дофламинго влезает на кровать, срезая все ремни одним махом. Вынимает иглу капельницы с физраствором и прижимает Ло к себе. Он весь скользкий от пота, горячечно жаркий, его мелко трясёт и лихорадит. Кровь расчертила грудь и живот алой верёвкой, оплела своими объятиями, залила пах и бёдра с изнанки липким и красным, словно семя уродливой страсти, вывернутого наизнанку удовольствия. Дофламинго баюкает Ло, поглаживая по волосам, по напряжённой спине, а тот цепляется за него, расцарапывает кожу ногтями, и только эта сила, это жадное желание близости и сбивчивое, еле слышное «хорошо… как хорошо» не даёт Дофламинго сейчас же загнать ему в вену обезболивающее. — Доволен? — шепчет он в ухо минут десять спустя, когда Ло успокаивается, а лекарства унимают дрожь. Всё ещё мокрый и горячий, но обмякший в руках Доффи. Завтра Ло будет деловито обсуждать произошедшее, недобро и холодно ухмыляться, отбросив все эмоции, изучать шрамы и анализировать ощущения. Но сейчас, здесь, это сродни таинству явления жизни, и Дофламинго касается губами виска, целует до самого кончика прохладного уха, лениво обводя пальцем срез на плече и примериваясь, как будет сшивать, и что принцессу Маншерри всё же стоит позвать, не дожидаясь рассвета. Кровь подсохла тонкой плёнкой на Ло и на руках Дофламинго, пропитала одежду, и это пустячное неудобство лишь слегка портит удовольствие. Но всё меркнет и стирается, когда Ло нащупывает его ладонь и прижимается к ней щекой, а затем пылко и крепко целует костяшки. Недовольно замечает: — Рано закончил. Я бы ещё смог вытерпеть. — А я вот не уверен, — говорит Дофламинго, и досадливо поясняет: — Что я бы вытерпел. — Ты за меня испугался? — в голосе Ло щепоть любопытства с неверием. Дофламинго хмыкает, не отвечая, зачем? И, повинуясь порыву, а не бесконечным расчётам — нагибается и слизывает длинную полосу крови рядом с будущим рубцом. Как хотел с первого надреза.