Ночь

я зашел на кухню и увидел светлый прямоугольник. я зажег свет, чтобы получше его разглядеть, но окошко на полу пропало, а я понял и выключил свет, и оно снова появилось. я шагнул в него, а это оказался колодец с дрожащим лунным светом, и мне в нем было так хорошо и вольготно! я плескался в нем, раскидывал лунные брызги по кухне, и смеялся с огромным глазом луны, и пел, и ветер из открытого окна вторил мне. мне было тихо и чудно, плеск лунных волн баюкал меня, но пришел холодный с серыми руками и блестящими глазами, а я хотел петь, а он потушил лампочкой Луну и закрыл за окном ветер. он поднял меня с пола, потрепал за волосы и одежду и говорил твердые, гладкие, горькие слова, которые были как лед, сталь и полынь. он долго мерно говорил и тянул меня за руку – вывел из кухни и посадил на кровать. у меня закололо в носу и заслезились глаза – от того, что разбили лунный пруд, и от того, что мне говорили металлические слова, от того, что в холодной развороченной груди не билось сердце… серый долго глядел на меня, потеплел и стал, как тающая сосулька: капнул чем-то прохладным на мою руку, а потом сказал пару тихих, тоже потеплевших, слов. он мазнул меня блестящим пристальным взглядом и ушел до того, как я его обнял, чтобы он насовсем оттаял. но он ушел, и затворил дверь, и выключил свет, и включил Луну. я ей улыбнулся, моей старой знакомой, но она обозлилась за то, что я ушел, и накинула на меня квадрат своего света. я в нем тонул, в квадрате льющейся лунной воды, и захлебывался, и был немым, как рыба, и так же бессильно бился, а Луна смотрела на меня кругло и бесстрастно. я уже задохнулся, глаза закрылись, а голова отключилась, но отворилась дверь, зашел душистый огонь и осветил всю комнату своими словами и светом из отрытой двери. я выпутался из одеяла и света, потянул руки к нему, в надежде согреться, а огонь всегда всё понимал и сел на кровать, погладив меня по голове пышущими руками. Он говорил, а потом спрашивал меня, и из его глаз и рта вырывались искры, а руки и грудь были раскаленными добела и светились. он ждал, а я встрепенулся и сиплым от воды голосом рассказал ему о Луне, ветре и подтаявшем сером, а он всё кивал и улыбался по-своему, вкрадчиво, с тем же застарелым чувством, что блестело в глазах серого. я закончил говорить и отзеркалил улыбку; он погладил меня по голове рукой, пропахшей травами и покоем, поднялся с кровати, и на пороге прошептал, что я буду плавать, а не тонуть, хоть я ничего не говорил про это. но огонь оказался прав: Луна, видно, услышала мой рассказ или послушалась огня, который умел говорить со всеми на свете, и больше не лила на меня водопады, кротко, виновато смотрела, притулившись в краю окна. я снова поплыл, но мне не хватало ветра: я сполз на пол к окну, отворил его, и в лицо мне плеснуло щебетанием листьев и шелестом птиц, переменившимся напевом ветра и мерцанием звезд. Поток звуков хлынул в меня, я стоял, как ударенный, ошарашенный, в любви к миру, и Луне, и холоду серого, и туману слез синего, и едких ядовитых слов зеленого. любви было так много, что сердце полнилось мучительно, трещало, разрывалось, а мне было так больно, но я не отдал бы этой боли ни за что! я стоял, еле дыша, смотрел на Луну, ветер ласково шептал мне песни и слухи, а за спиной открылась дверь, и в комнату проскользнул солнечный луч. луч жил со мной в одной комнате, по недосмотру отколовшись от Солнца. он, бедняжка, всё никак не мог привыкнуть к Земле, всё светился и грел без толку, не понимал, что людей это пугает и забавляет. сам я этого не понимаю и не вижу – так серый и фиолетовый с трескучими желтыми глазами думают, так правдиво говорят и верят, что безутешно становится. но пока рядом осколок солнца, то не страшно, потому что мы на пару такие – нездешние. луч подбежал ко мне, зашумел, повеял счастьем, затараторил про сотню вещей разом: про открытое окно, возвращение розового душного заката, про мир, осколки звезд в лужах и едкости зеленого. шумел, смеялся, злился, а я нежился под теплом его искренних сбивчивых слов, а он всё не переставал ходить по комнате, изредка подлетая. я был ему вечно, безмерно рад, хоть от него стало светлее, и ушла Луна. она его, верно, смущалась, стыдилась своей бледности и холода. Луч вот никогда себя не стеснялся, был совсем-совсем храбрым и носил душу открыто и распахнуто – любой грейся! я его за это и любил, и тянулся к нему, потому что такого яркого, самоцветного лучика нельзя не любить. я млел, а глаза стали закрываться, но я боролся, а они всё равно закрылись. Я стал слушать, но луч затих, подошел на цыпочках, накрыл одеялом и сам лег в кровать. Прошептал пожелания спокойной ночи, хихикнул, отвернулся от окна, а я так хотел всё остановить, остановить, остановить, но ничего не мог! Хватался за подолы мыслей, сгребал их в кучу, а они всё равно разлетались от меня – и про холод, огонь, свет, ветер, Луну, любовь. Мне стало так душераздирающе, беспредельно страшно и пусто, от меня будто отдирали душу, и знания, и память, и перечувствованное, я ни за что не хотел с ними расставаться! я хотел знать и помнить, и рассказывать, и прекратить спрашивать, а мысли совсем утекли сквозь пальцы, все до единой, и я хотел бы плакать но не знал о чем