Бегите быстрее чем моя пуля.

Артелирейская сталь ружья переливалась светом дневного солнца, незашторенное окно впускало мутные лучи в комнату, а они открывали вид на облако пыли, которое обвалакивало все помещение, как туман обвалакивал поле ранним утром. Плечистый мужчина с отросшей светлой щетиной восседал за деревянным отжитым своё столом, не спуская глаз с только что настроченной записки. Возносить покаянные письма мёртвому — его занятие и смысл в каждую свободную минуту. Если уж не писать, то говорить с ним на прямую, а на деле — с самим собой. Надежда на ответ, как всегда, жалкая и беспомощная, раз за разом все больше распускает корни лжи, противореча самой себе. Она как яд распространяется по телу, но зачем, если надеяться не на что, только если на второй мир или жизнь после смерти. Это смешно, и Райнер это понимает, лишь сильнее погружаясь в болото отчаянья и боли. Голова грузно свалилась на руки, пальцы слегка сжали пшеничные пряди. Осознание того, что ты сходишь с ума, грызет под коркой и не даёт нормально существовать, каждый раз напоминая о себе. Череп залился свинцом, стал тяжёлым, как чугунный утюг. Глаза вновь забегали по строчкам, а моль уже начинала дробиться где-то в глубине лёгких. «Ты жалок», — миллионный раз проносится в сознании. Ему хватает сил встать, глаза уже ели различали заезженные объекты комнаты, взгляд плыл под накатившимися слезами, но он не даст себе проронить и одной. Табуретка со старым ружьём услужливо ждали его в свете окна. Ствол приветливо сверкал, предлагая присесть. Дрожь, взяв тело в свои руки, повела его на личный эшафот, усадив на ветхий стан самосуда. «Как?», — все вертится вопрос без ответа. Как смирится со смертью того, кто был для тебя всем. Это непосильная задача даже для обычного здорового человека. А Райнер не был здоров, не был здоров эмоционально и психически. И говорить не надо, как на него повлияла смерть Бертольда, который был для него всем, просто всем. Этот человек не только делил с ним сильнейшие любовные чувства, но и был по-настоящему преданным другом и товарищем: всегда был надёжной опорой в трудные минуты, всесторонней поддержкой в моменты душевных переживаний, главным советчиком в час ответственных решений и трепетным слушателем в мнгновенья непозволительной слабости. Он. Был. Всем. И жить, как раньше, уже не представляется возможным, из целей осталось только желание застрелиться. Он возьмёт священное оружие дрожащими руками и сфокусирует последний взгляд только для того чтобы разглядеть его. Оно такое красивое, с прикладом из вишнёвого дерева и стальным стволом без единой царапинки. Таких сейчас не найдёшь. Единственным дефектом была абревиатура, вырезанная обычным складным ножом на спинке приклада. «Б Р» — гласила та надпись, вырезанная руками самого Бертольда, это было его ружьё. Единственная его вещь, которая у Райнера осталась после смерти. Всё остальное он отдал его угасающей матери. Ружьё, сколько же воспоминаний оно таит в себе.

*** Утро в Гетто Ребелио началось с детского визга под окнами мирных граждан. Солнце не щадило — парило и жарило со всей силы, от чего полуживая стража витала в облака, уже не обращая внимания на деяния молодых элдийцев. Райнер даже проснуться не успел, как помчался к дому своего друга, лишь захватив с собой пару кусочков хлеба. Пятки его сверкали вдоль оживлённой улицы, а полуодетые ботинки грозили слететь с маленьких детских стоп. Ему не терпелось увидеть Бертольда и поделиться с ним вчерашними достижениями, в голове он всё представлял его реакцию, перебирая сотни вариантов. К этому успеху он шёл долго и мучительно. В отличие от своего вышеупомянутого друга исключительной меткостью Райнер похвастаться не мог, и его первое попадание, как говорится « в яблочко» было настоящим достижением не только для него, но и для Бертольда, который приложил к его тренировкам не мало усилий. Жаль, что Берт не увидел плод своих стараний. Материнская склонность к хвори в его генах заставляла каждый раз валяться в постели с температурой и кашлем после лёгкого столкновения с разностью погодных условий, даже присутствие дикой жары и прожигающего лета ни капли не ущемляли порядки в его молодом организме.

*** — Да ладно! — воскликнул Бертольд, глаза его засверкали искринками радости и воодушевления. Кажется, из всех представленных Райнером реакций эта была двенадцатая. — Да не ври! Неужели с первого раза?! — всё не мог утихомириться брюнет. Райнер гордливо задрал голову, продолжая лелеять о своей маленькой победе: — Даже Порко не смог сделать такой точный выстрел! Поставил на место этого самовлюблённого засранца, — довольно усмехнулся светловолосый. Пару минут они просто смотрели друг другу в глаза и улыбались. Карие омуты переливались всеми видами кофейных оттенков, а отражающие блики походили на молочную пенку самого вкусного кофе. Все же, глаза Бертольда были для Райнера самыми красивыми. — Без тебя у меня бы ничего не получилось, — прошептал Браун и крепко обнял хворого друга, утыкаясь носом в его шею. От него пахло пшеницей и медом, такой Берт, тёплый и домашний, всегда заставлял расцветать счастливой умиротворённой улыбке. — «Без тебя никогда не получается».

*** Они обнимались ещё долго, а после рассматривали старые книги о мире, которые нашел Гувер в ветхом подвале своего деда. За изучением они просидели почти до полудня. К слову, зайдя в тот подвал, Бертольд нарушил громогласное обещание своей матери, которое на деле оказалось пустым. Мальчик не любил обманывать, но не мог не переступить порог своего простодушного любопытства. Подвал оказался совершенно обычным, ничего интересного там не было. Всего лишь куча старого барахла и книг, но кое-что все же привлекло внимание кареглазого мальчика — это был шкаф, стоявший в самом дальнем и самом пыльном углу. Его содержимое заставило восхищенно заверещать. Там было ружьё, старое, но невероятно красивое. Приклад выделялся ярким бурым оттенком, он был сделан из вишни. Стальные вставки переливались, ни одного изъяна на них не было. Такое ружьё Бертольд видел впервые и самое главное знал как им пользоваться.

*** Вдумчивое изучение резко прервали звонкие мальчишеские крики, среди, которых явно выделялся бас Порко. — Эй! Браун! Мы знаем, что ты там! Давай, покажи нам как ты стреляешь, то больно ты загордился одним то попадением! — кричал Порко, провоцируя. Их голоса доносились из полуоткрытого окна. Райнер кажется покраснел от наплывшего гнева и выскочил к окну. — О вот и принцесса показалась! Ну что выйдешь к нам сюда или смелости не хватает?! — зло смеялся Порко. — Да если я выйду, вы тут все поляжите! — подхватил Браун. Бертольд кинулся оттаскивать своего друга от окна, чувствуя назревание жёсткого конфликта, напоминая: — Райнер, ну они же специально. Не обращай на них внимания! Как бы Гувер не старался, но его друг был ещё тем любителем пособачиться в словесной перепалке, а в дальнейшем и физической, только вот вытаскивать его всегда приходилось Бертольду. — Опа, так ты ещё со своей женушкой! Эй, Бертольд, ты там ещё не сдох от своего гриппа? — орал темноволосый, прислонив руки ко рту. — Ну ты у меня получишь, беги пока можешь! — злостно кинул Райнер и побежал на улицу. Это было последней каплей райнерского самообладания, оскорбления в своею сторону он ещё мог пропустить мимо ушей, но когда под удар попадал Бертольд, самый искренний и добрый человек в его жизни, становилось по-настоящему обидно. Только оказавшись на улице, Райнер с кулаками накинулся на Порко, а в ответ на него полетело ещё четверо мальчуганов. Перевес был явный, и Бертольд, наблюдая эту картину из окна с выпученными глазами, побежал за ружьём. По лицу Райнера уже пришлась парочка хороших оплеух, но и он сам оставил не мало синяков на смазливом поркином лице, правда риск оказаться забитым ногами повышался с каждым ударом. Вот уже разбитая губа кричала красным цветом, алой струйкой стекая по подбородку, исход драки явно был не на стороне Райнера, вскоре в дело должен был пойти нос. В миг все застыли. Громкий хлопок заставил дрожь пройти табуном по всему телу. Это был выстрел, выстрел из ружья Бертольда. — Что встали? Вон отсюда! Убирайтесь! — воскликнул Бертольд, грозно держа в руках ружьё. Ещё один заряд солью пришелся по ногами обидчиков, те на всей скорости спохватились прочь. — Бегите! Спасайтесь от моего ружья! — ещё один выстрёл им в след. Бертольд помог Райнеру подняться, а тот весело рассмеялся, поддержав:  — Бегите! Бегите, тру́сы! — Быстрее чем моя пуля! — дополнил Берт громко. Они звонко смеялись, провожая закодычных врагов взглядом, Райнер довольно вытирал окровавленную губу рукавом и смотрел на друга, осознавая, что в его жизни нет никого ближе и дороже Бертольда. С тех пор к ним никто не приставал.

*** Воспоминания принесли только боль. Райнер всё же позволил себе пустить слезу, но зря, за ней потянулись и все остальные. Кажется, что он все выплакал, ещё тогда, на Парадизе, но место для след и скорби всегда оставалось. Внутри уже с хрустом, до боли, что-то поедает лёгкие. Комок слов так и остался в горле. Ствол уютно расположился на языке между рядами зубов. Палец на автомате снял ружьё с предохранителя и спустился к курку. Одно движение. И всё закончится. «Бертольд, я не быстрее твоей пули. Твоя пуля меня поймала.» Палец дрожно спустил курок, поставив жирную точку на жизненном пути и открыв возможность умиротворения. Он дождался.