Склептаун

«И я горю в огне, склеп мой на Луне — В нём ни весны, ни сна. Своды потолка, ночь и тишина, Только космос из окна» (musica di strada — Склеп который на Луне).

───•••───

      Я сгорел заживо. Пожалуй, именно с этого я бы хотел начать свой рассказ, свою историю жизни, свою исповедь. Меня не стало около двух лет назад, но по ощущениям — целую вечность. Перед глазами застыли языки огня — то, что я видел последним при жизни, а ещё твои глаза, Тэхён. Твои последние мне слова, твой взгляд, твои тёплые руки, поправляющие мне галстук, перед тем, как я отправился на свою последнюю миссию.       Жалею ли я, что был каскадёром? Нет. Скажете, глупо? Но ведь именно эта работа познакомила меня с Тэхёном, с моим маленьким пингвинёнком, которого я полюбил с первого дня, с которым провёл несколько лет, несколько самых счастливых лет своей жизни. Без него моё существование на Земле было бы бессмысленным.       Слышу за окном какой-то шум, выглядываю и вижу новенького — только попал к нам и истерит, не может поверить в то, что умер. Понимаю. Я тоже долго не мог смириться. Место, в котором мы обитаем, называется Склептаун — это что-то вроде города, расположенного на Луне. Удивлены? Я тоже, признаться, был потрясён, попав сюда. Нет, пресловутые рай и ад тоже существуют, но расположены в других местах, далёких от Земли. Да вот только такие, как я — не попадают ни в ад, ни в рай. Мы не грешники, которые вершили плохие дела при жизни, а теперь варятся в котлах, что действительно существуют — я наслушался здесь рассказов. Но и в раю нам не рады… Нет нам туда пути, потому что мы слишком уродливы для него и будем портить антураж. Здесь всё говорят честно, не утаивают.       Я, видите ли, умер не своей смертью. В раю обитают те, кого не стало от старости, или из-за какой-то болезни — главное, чтобы не было слишком явных внешних повреждений и уродств. Что не сказать обо мне. Около девяноста процентов моего тела обгорели, а потому я попросту не прохожу дресс-код — этот вердикт мне вынесли, когда распределяли после смерти. Таковы суровые реалии загробного мира…       А ещё я прикован к инвалидной коляске. Провожу все свои однообразные дни в ней, сидя у окна и глядя в открытый космос. В пожаре, который со мной случился, сильно обгорели мои ноги и руки… Я закрывал лицо, когда это происходило, потому оно осталось практически нетронутым — разве что несколько шрамов от ожогов в виде полос на щеках. Ноги же мои теперь без движения — потому и выдали инвалидную коляску. Не так я себе представлял жизнь после смерти, совсем не так, но… Хотя бы не варюсь на Солнце.       Да, вы не ослышались. Ад расположен именно там. А рай на ещё одной планете, но здесь об этом не говорят. На Солнце есть свои законы, как у нас, а ещё есть свой главный стражник, что следит за грешными душами. На Луне тоже такой имеется — его зовут Ли Феликс и, знаете, мы даже сдружились, если можно это так назвать. В принципе не думаю, что стоит водить дружбу с кем-то из правителей, но… Всё сложилось само собой. Мы просто разговорились по душам в один из дней, рассказали друг другу о многом, а потом он стал частенько ко мне наведываться. О, кажется, снова шагает — вижу в окне его луноход. — Вечной ночи, Чонгук, — здоровается стражник — у них здесь так принято приветствовать, потому что в Склептауне действительно вечная ночь. — Как себя чувствуешь? — Будто варюсь в огне, — пытаюсь пошутить, хоть и говорю чистую правду. Эти ощущения не отступают, они теперь постоянно преследуют моё существование, которому суждено длиться ещё долгие годы. Не каждому везёт переродиться — некоторые обитают в лунном городе веками.       Феликс располагается на стуле, который одиноко стоит в моём склепе, и вместе со мной наблюдает в панорамное окно, что показывает жизнь. Жизнь на Земле. Эдакий местный телевизор с прямой трансляцией, в котором я круглые сутки вижу тебя, Тэхён. — Ещё в лечебнице? — кивает в сторону окна-экрана. — Не идёт на поправку? — Всё ещё там, — грустно вздыхаю я, а в месте, где когда-то было моё сердце, ноет.       Как же ты доводишь себя, Тэхён… Как не жалеешь свою жизнь… Интересно, если бы ты знал, что я всё вижу — стал бы ты так над собой издеваться? Ты ведь попал в психиатрическую лечебницу не только из-за селфхарма, не только из-за огня, которым опалял свои руки, чтобы хоть на процент почувствовать то, что я испытал тогда… Я всё вижу, пингви. И мне так больно из-за этого… Моя обугленная кожа кровоточит каждый раз сильнее, когда ты причиняешь себе вред. Моё нутро изнывает, когда я вижу тебя несчастным, когда ты рыдаешь, когда не понимаешь происходящего и не ведаешь, где находишься… Пингви, пожалуйста, тебе давно пора взять себя в руки! Знаю, что это сложно. Знаю, что тебе кажется это невозможным, но… Так нельзя. Ты — там. На Земле. В тебе бьётся огромное любящее сердце, которое умеет чувствовать! У тебя есть жизнь — так используй её на полную катушку, Тэхён! — Друг его так и навещает? — спрашивает Феликс, наблюдая за Тэхёном, который крутится на постели в своей лечебнице, вставив в уши наушники с песнями из нашего плейлиста. Ли всё уже про нас знает. — Да, Намджун — молодец. Он приходит не реже одного раза в три дня.       Я благодарен ему. Этому человеку с благородным сердцем, этому прекрасному мужчине, который помогает тебе, Тэхён. Который приносит зелёные яблоки и киндеры; возит тебя на мою могилу; выполняет просьбы… Я получил автограф. Да, я получил автограф Джеки Чана — тоже увидел это в своём окне, и моя реакция была неоднозначной. Конечно, отчасти мне приятно, что ты помнишь все мои слова и желания, озвученные при жизни, но с другой стороны, опять же, сколько ещё ты будешь изводить себя, Тэхён? — Я очень хорошо понимаю тебя, Чонгук. — Слова Феликса — нож по моим ранам. — Помнишь, я рассказывал о своей самой большой и единственной любви? — М? — Поворачиваю голову в его сторону, оторвавшись от окна. — Конечно. Что-то случилось? — Мы снова виделись.       И Феликс рассказывает о встрече со стражником Солнца, которого любит всем своим вечным сердцем. Они не могут быть вместе — таковы реалии их существования. Не могут бросить всё и отправиться на другую планету, а потому встречаются редко, крайне редко и в дни, когда Солнце и Луна сходятся на небе, становясь их проводниками. Порой проходит добрая сотня лет… Да, они не видят друг друга веками, а потому страшно тоскуют, но у них… У них хотя бы есть надежда и даже уверенность в том, что когда-то они снова пересекутся. У меня же этой надежды нет. Меня вряд ли ждёт перерождение — это как выиграть в лотерею миллион долларов, а я никогда не был везунчиком. Да нет, был вообще-то. Ровно пять лет назад я сорвал джекпот, познакомившись с ним — с моим пингви. — И что теперь? Снова расстались на десятилетия? — спрашиваю Феликса, когда его красочный рассказ подходит к концу.       Он прячет глаза — не хочет, чтобы я видел его слёзы. Ли ведь здесь главный, и пусть мы неплохо сдружились, — раскисать ему не положено. — Договорились в следующий раз отправиться к морю и поселиться где-нибудь рядом с маяком, — помолчав несколько секунд, отвечает он, — и да, это будет через добрую сотню лет, не раньше.       Вижу, что ему очень тяжело об этом говорить, а потому решаю перевести тему: — В лечебнице Тэхёна сегодня на завтрак давали кашу с изюмом и сырники с тыквой — всё, что он ненавидит. А ещё приходил Намджун и рассказывал о новых съёмках. — О… Что за картина на этот раз? — Вижу в глазах Феликса благодарность за то, что я не продолжил его тему. — По сюжету главный герой воспитывается в детском доме, — рассказываю я заинтересованному стражнику, — как Тэхён когда-то.       Да, я всё приравниваю к нему. Во всём вижу его, только его, и мне так больно осознавать тот факт, что мой маленький пингви остался совсем один, если не брать в расчёт Намджуна. Он воспитывался в детском доме, подвергался насилию и буллингу, но всё равно остался чист душой. Хотел семью, хотел ребёнка… Тэхён, умоляю, прости, что я не смог тебе этого дать! Я хотел, правда… Но не успел.       До встречи с тобой я и подумать не мог, что изменюсь до неузнаваемости. Когда-то я был молчаливым, замкнутым, а рядом с тобой раскрылся и стал совершенно другим человеком! Внутри меня оживали хороводы бабочек, они превращались в пёстрых птиц и согревали, как никто не мог, и всё благодаря тебе. Но теперь… Теперь я сижу в своём склепе, а те самые птицы — мертвы. И нет никаких хороводов… Теперь лишь мрак и ледяные ветры бесконечной вселенной, что окружает и давит на меня своим масштабом.       Помню, как в день признания хотел отдать тебе перчатки, чтобы руки твои не мёрзли. Мы тогда бродили по аллее, потом сидели на лавочке недолго, а затем поднялись на крышу отеля, ведь я раздобыл ключи.       Я хотел подарить тебе не только эти перчатки, но и весь мир, Тэхён, а теперь? Что теперь тебе может дать инвалид-колясочник, заключённый в четырёх стенах без шанса на выход? — Чувствую себя ужасно беспомощным, — делюсь переживаниями с Феликсом, пока мы вместе наблюдаем за окном-экраном. Там медсестра, что пришла сделать тебе очередной укол, а ещё парочка санитаров, готовых держать тебя силой, если вдруг будешь вырываться. — Что я могу для него сделать? — Сам знаешь, Чонгук, — вздохнув, заговаривает Ли. — Жизнь на Земле и всё, что происходит в загробном мире — вещи очень друг от друга далёкие и несовместимые. Я каждый день наблюдаю за вами, за жертвами обстоятельств, что попали в Склептаун, не нагрешив на ад и не принятые в раю. И мне ужасно жаль, что судьба ваша сложилась таким образом, но и помочь я ничем не могу. Ему, — кивнув в сторону окна, — нужно жить дальше, как и всем, кто когда-либо потерял близких. Однако не все с этим справляются, и тут мы бессильны.

───•••───

flashback

— Может, где-то там, на одной из планет, сейчас тоже стоят люди, всматриваясь в безграничное космическое пространство, — размышляет Тэхён. Ему тема космоса всегда была интересна, а ещё он уверен, что человеческий род — далеко не единственный во вселенной. — Быть может, у них небо совсем другого цвета, — подхватывает рассуждения Чонгук, — аметистового или брусничного, карминного или купоросного… — Цвета лесных каштанов или парнасской розы… — мечтательно продолжает Ким. — А ещё люди, что живут на той планете, имеют четыре уха и восемь ног. Быть может, они думают, что где-то живут двуногие и двурукие инопланетяне, и совсем не понимают, как мы справляемся… — А ещё у них два сердца. — Зачем? — Тэхён смотрит вопросительно. — На случай, если одно не выдержит? — Именно.

flashback end

───•••───

      Моё небо цвета боли, Тэхён.       И у меня нет ни одного сердца. Единственное, что имел когда-то, оставил тебе, а сам обитаю здесь с пустотой внутри себя. Это странные ощущения… Я действительно будто пустой, но всё помню. Я вроде бы невесомый и неосязаемый, но чувствую фантомный огонь, что когда-то хорошо прошёлся по моей коже. Я молчал. Молчал и до последнего надеялся, что меня спасут, а кричать не хотел, чтобы не пугать тебя, пингви… Я до последней секунды думал о том, что ты не должен слышать страшные вопли сгорающего заживо человека, что наверняка бы застыли гулким эхом в твоём сознании. Я терпел огонь, сдирающий кожу, а потом… Потом всё закончилось и я оказался здесь — в своём новом доме.       Знаю, что тех людей, виновных в пожаре, осудили — так рассказал Намджун в одно из посещений. Знаешь, Тэхён, мне так обидно, хоть им и назначили наказание. Что эти несколько лет тюрьмы против нашей вечной разлуки?       Когда-то они выйдут на волю и вернутся к обычной жизни, к семьям, детям. А что делать нам? Заключённый инвалид против сумасшедшего в лечебнице. Хороший вышел у нас с тобой тандем, пингви…       Но, знаешь, я ни разу не пожалел, что встретил тебя тогда. Помню день нашего знакомства и ярко-красные кустарники бересклета, о которых ты рассказывал, начитавшись статей в энциклопедиях. Помню наши ночи у костра; мясо и банки консервов; горячий чай и долгие телефонные разговоры. Поездки в купе, раскалённое нами постельное бельё и твои духи с землистыми нотами пачули. В твоих глазах я видел космос, целую галактику, в которой сам тонул, а теперь космос за моим окном… Он не греет, как грел твой взгляд, твои прикосновения, твои чувства… Он — холод.       Наших с тобой питомцев тоже помню… Николь тоскует по тебе! Подумай хотя бы о ней. А Джеки, мой милый пёс Джеки теперь в раю — так сказал Феликс. Жаль, что его больше никогда не увижу, но уверен, ему хорошо в новом мире. Чего не скажешь о нас с тобой, пингви.       Мне больно осознавать, что ты до сих пор носишь на себе чёрный ярлык под названием «чувство вины», Тэхён. Как же мне достучаться до твоего разума? Как? Знаю, ты десятки раз говорил Намджуну о том, что сам должен был быть на моём месте, но это не так. Ты не мог быть на месте каскадёра — это априори невозможно, потому всё случилось так, как должно было. Кто знает, если бы не эти люди, что плохо закрепили лес, из-за чего я попал в капкан, — может, мы до сих пор были бы вместе? Усыновили бы мальчишку в детском доме, растили бы его, ходили по выходным в кондитерскую напротив твоего дома… И зачем я только вновь и вновь думаю об этом, сам себя терзая? Наша любовь с большой буквы закончилась в тот роковой день, но в то же время осталась вечной. Я часто говорил тебе, что ты — моя вера, а теперь… Теперь моя вера — это верность нашей любви.       Мне невыносимо трудно наблюдать за тем, как ты причиняешь себе боль, Тэхён. Не только моральную, но и физическую… В лечебнице ещё как-то держишься, но стоит оказаться вне — и сносит крышу. Иглы, лезвия, спички. Да, я понимаю, что таким образом ты хочешь ощутить хоть толику того, что чувствовал я, а потому проходишь по своей давно загрубевшей коже огнём, оставляя новые следы, раны, шрамы… Больно. Дышать тяжело. Слёз нет, но чувство, будто я уже давно затопил Луну солёными реками… Пожалей себя, пингви. Ради меня пожалей. — Если бы не Намджун и его истории — не знаю, что бы с ним было, — продолжаю наш с Феликсом диалог. — Год назад Нам с Джином летали в Ирландию — мы тоже туда хотели. Тэхён много плакал, когда слушал рассказы об этой стране, но был счастлив за друга, да и он сам попросил его отправиться именно туда. За нас. — Никто и никогда не сможет сделать ничего за вас. Да, планов могло быть много, но теперь они должны остаться лишь воспоминаниями. Хорошими и горькими, но прошлое должно быть прошлым, — разумно высказывается Ли. И я с ним согласен. — Могу ли я попросить тебя об одной услуге? — Снова поворачиваю голову в сторону Феликса. Он смотрит спокойно и даже тепло, в его взгляде нет осуждения или ужаса — хотя многие бы наверняка испугались моего изуродованного тела. — Попробуй. — Здесь, в Склептауне, вечная ночь. Нет сна, не меняются сезоны, каждый день похож на предыдущий и разбавляются они только прибытием новеньких, но там, на Земле, всё иначе. Я знаю, прекрасно знаю, что никогда больше не смогу поцеловать его в нос, не смогу полюбоваться морщинками-смешинками вокруг глаз, не смогу ощутить его запах и услышать его дыхание, но я слышал… Краем уха слышал от соседей из склепа через стену, что стражник может выполнить маленькую просьбу, если хорошенько попросить. Это может сделать даже стражник ада, то есть… Солнца, но там такое практикуется редко, потому что обитатели — грешники. С нами же всё иначе. — Да, Чонгук. Иногда такое действительно практикуется, но лишь по важным для просящего датам. Я не смогу выполнить ни одну из твоих просьб в обычный день. — Сегодня ровно пять лет с нашего знакомства. — Мой голос дрожит и я смотрю на него с робкой надеждой. — Это достаточно значимая дата? — Каково твоё желание, Чон? — Весточка. Маленькая и последняя весточка для него… Он поймёт, я уверен. Но после — я больше никогда не позволю себе такого. Ты всё верно сказал: прошлое должно оставаться прошлым. Для него точно! В случае со мной это невозможно.       Феликс, слабо кивнув, соглашается, а я озвучиваю свою просьбу.       И уже завтра утром, когда Тэхён накинет чёрный пиджак на чёрную водолазку, чтобы не привлекать к себе внимание, выйдет на прогулку и будет медленно вышагивать вдоль озера на территории лечебницы и наблюдать за туманом над водной гладью, а потом поднимет голову и посмотрит на небо, — на его плечо приземлится птичка. Маленькая птичка малиновка, что так сильно любит бересклет и всегда прилетает на этот кустарник… Пингви часто наблюдает такую картину, когда навещает меня и подолгу стоит у красных облаков, но завтра… Завтра она тихонько присядет на его плечо, а Тэхён, конечно, будет плакать, потому что всё поймёт… Случайности не случайны. Мы действительно кое-что можем. Кто-то напоминает о себе неожиданно зазвучавшей песней; кто-то — знакомым до боли запахом, взявшимся невесть откуда; а я… Я напомню ему о нашей любви этой самой малиновкой и, надеюсь, ему хоть на каплю станет легче. Не сразу, нет… Позже. Когда он подумает об этом, когда будет находиться в более или менее спокойном состоянии. Я люблю его. Бесконечнее бесконечности люблю! Но… Жизнь на Земле и всё, что происходит в загробном мире — вещи очень друг от друга далёкие и несовместимые — именно так ведь сказал Феликс, и я с ним полностью согласен.       Так что да, я обязательно отправлю тебе эту весточку, моя единственная любовь с большой буквы. Отправлю и осмелюсь попросить тебя лишь об одной вещи, что так сильно тебя мучает, что не даёт жить, что держит тебя в больничных стенах… Не знаю, поймёшь ли ты, но малиновка, что уже через несколько часов приземлится на твоё плечо, тихо-тихо шепнёт лишь одну фразу, что прозвучит моим голосом. Лишь одну фразу, которую я назвал Феликсу. Лишь одну фразу, что возможно когда-то тебе поможет, — я буду надеяться и верить в это до твоего самого последнего вздоха. И фраза эта, состоящая из четырёх слов, звучит так: — Не вини себя, пингви.