Звезда бессмертия

СТУДЕНЧЕСКАЯ. Физика. Неужели несколько дней назад мне это нравилось?! Сижу, мучаюсь дилеммой. Так хочется вспоминать вчерашний день, мечтать, а надо записывать длинные формулы, комментарии, рисовать чертежи. Вокруг даже поглазеть не на что. Аудитория отличается отвратительной простотой дизайна: голые белые стены, черная доска, окна без штор. Не уцелели даже портреты великих физиков, от Нютона и Энштейна остались одни пустые гвоздики. Только скрипучие парты, пережившие не одно поколение студентов, пестрят тупыми надписями и пошлыми рисунками. Тоска! Сижу с Леной, она переспрашивает каждую букву, уточняет, Светы где-то не видно. Сижу, учусь: формулы, формулы, формулы… Но это еще ничего, а вот следующей парой – семинар по истории отечества. –Это совсем не страшно! – утешает Ленка. – Выучить историю не сложнее, чем формулы в математике! –Формулы! Да я в этой исторической математике, даже цифр не знаю! Даже не говори мне, как называется тема семинара! –Это же так просто, Смутное время, – издевается Ленка. –Что-то у меня слишком смутное представление об этом смутном времени. Когда хоть это было? –Сразу после смерти Ивана IV. –Вот утешила! По мне, что Иван IX, что Вася XII. –Таких царей в нашей истории не было! – строго замечает Лена. –Хоть таких не было! – радуюсь я, и продолжаю старательно списывать формулы. –Последние шесть строк, к понедельнику желательно знать наизусть, – важно сообщает преподавательница. В ответ по аудитории прокатывается горестный стон. Эту даму со всеми ее требованиями у нас терпеть не могут. Старая, длинная, вечно наряженная во что– нибудь зеленое, она просто воплощение всей студенческих неприятностей. Самая главная преподавательница физики удручающе принципиальна. Даже удивительно, как я умудрилась сохранить с ней лояльные отношения вплоть до сегодняшнего дня. Но сегодня все против меня и моей любви! Ну, какие могут быть формулы после такого свидания?! Я хочу, я требую свободы! Не тут-то было! Мой надежный план отсидеться на семинаре в тихом углу и остаться незамеченной, рушится, как только я пересекаю порог аудитории. –Элиза Николаевкая! – восклицает преподаватель, сразу заметив меня. Терпеть не могу свою фамилию! Выскочу замуж, только для того чтобы ее сменить. –Неужели вы почтили нас своим присутствием?! – глумится историк, – вот вы и будете выступать первой. –Выступать?! –Вы же готовились к семинару? –Да, да, конечно, но отвечать я пока… что-то горло болит, говорить тяжело. –Диагноз ясен – воспаление хитрости, – констатирует преподаватель, – придется лечить. «У-у, жук усатый! Ну, чего прицепился?! Знает же, что история для меня сущее мученье.» Надо признать, что на противное насекомое историк похож довольно мало. Полный, рыхлый, сдобный как тесто. Вполне приятный был бы человек, если бы не его любимая история. –После смерти Ивана какого? Кто еще там был? – лихорадочно стараюсь вытрясти из Ленки, хоть какую-то информацию. –Иван Грозный, Шуйский, Лжедмитрий, Марина Мнишик, Польский король, – снисходительно улыбается она. Я отчаянно стараюсь вспомнить хоть что-нибудь. К семинару, я конечно, не готовилась, не до этого было, но проходили же мы что-то в школе! С неумолимой ясностью понимаю, что в школе я проходила мимо «смутного времени». –Ну-с, Николаевская, мы вас внимательно слушаем, – ехидно обращается ко мне историк, как только начинается пара. В голове моей абсолютная пустота, как в надувном шарике. –Сделай лицо попроще, – советует Лена. Я напрасно стараюсь прогнать с лица вселенскую скорбь. Не знаю я ничего! –После смерти Ивана Грозного… – начинаю я, мечтая только о том, чтобы меня прервали. –Продолжайте, продолжайте, – историк садится за свой стол и даже подпирает рукой голову. Пытка будет долгой! –У царя не осталось наследника, – подсказывает мне Лена, страшным шепотом. –А куда ж они делись? – с издевкой, осведомляется у нее историк. Лена замолкает, и я остаюсь один на один со «смутным временем». Я молчу, готовая провалиться сквозь землю, но к счастью, кажется, начинаю что-то припоминать. –Своего сына-наследника, Иван Грозный убил сам из-за внезапной вспышки гнева… –Ну, это один сын, а остальные? «Боже мой! их еще было много!» –Федор был дурак, – снова пытается мне помочь Лена. Преподаватель делает вид, что этого не заметил, прищурившись наблюдает, как я выкручусь. –Федор был слаб умом и вообще рос болезненным ребенком. Все свое время он проводил в молитвах или в постели, – уверенно вру я, и к своей великой радости обнаруживаю, что случайно оказываюсь права. Удача придает мне смелости, и я продолжаю пересказывать случайно увиденною мною передачу: –Младший сын Ивана Грозного – Дмитрий, по-моему, был увезен в Углич и там убит боярами. Больше всего в этом подозревали Бориса Годунова… –И к чему это привело? –После смерти царя, в период безвластия, в стране стали появляться Лжедмитрии. Историк смотрит на меня с удивлением и интересом. Явно не ожидал, что я смогу вспомнить хоть что-нибудь по теме. Но ему все мало: –Может быть, вы расскажите нам о первом и самом знаменитом Лжедмитрии? Кстати, как звучало его настоящее имя? –Гришка Тряпкин, – выпаливаю я. Все мои однокурсники дружно гогочут. Историк смеется до слез. –Ничего себе псевдоним у Григория Отрепьева! Я пытаюсь оправдаться: –Ну, я же так и говорила, что там какие-то тряпки и лохмотья! Так я утрачиваю опротивевшую мне фамилию – Николаевской, и до окончания института становлюсь Тряпкиной. В первую же неделю шутка облетает факультет, а через месяц весь институт будет в курсе. Теперь меня узнают и пятикурсники, и преподаватели. Дорого мне обойдется «смутное время». А пока по расписанию физкультура. Еще одно испытание. Преподавательница – садистка, и не скрывает этого. На первом же занятии, помниться, она заявила, что мы еще с ней наплачемся. Учебный год только начинается, а уже была пара случаев. Мы переодеваемся радостные, как перед казней. Нам предстоит целую пару провести на улице, и плевать нашей Ядвиге Яновне на осень и холод. Мы строимся на заросшей дорожке парка (жаль не того, где мы гуляли с Сашей! У института свой парк, большой и заброшенный). Жалкое, мы наверняка, представляем из себя зрелище. Взрослые девицы в поношенных, уже малых спортивных костюмах, переминаются с ноги на ногу, на лицах тонны косметики и томно обреченное выражение. С первого взгляда видно, что собрались давние и убежденные спорто-ненавистницы. Отсюда и тоска на лицах, и форма не по размеру. Свежей и воодушевленной в этом сонном царстве оказывается только Ядвига. И дали же ей родители имечко, даже прозвище придумывать не надо. Ядвига, она и есть Ядвига. –Ну, красавицы, чего приуныли? – радостно осведомляется она. –Холодно, – стонем мы. –Кто это здесь замерз? Двигаться нужно, двигаться! Тогда и тепло будет и весело. Легко сказать двигаться! То, что для нее просто движение, для нас непосильный труд. –На сегодня у вас бег, прыжки в длину и отжимание. –Отжимание, здесь?! – дружно воем мы. –Прекратить разговорчики! Смирно! – строит нас Ядвига. –Садистка, точно садистка! – тихонько бубню я. –Да хоть бы она ногу сломала! – зло бурчит Лена. –Уверена, она и с гипсом будет ходить на работу. Как бы нам хотелось наговорить преподавательнице грубостей, развернуться и уйти. Но болтают, что плохие отношения с ней означают очень плохое отношение с деканом. Приходится терпеть, и подчиняться. Мы рысцой бежим к маленькой лысой полянке. Где долго и вымученно прыгаем и отжимаемся от противной, намокшей за ночь, лавочки. Ядвига только покрикивает, или того лучше пользуется свистком. Обычно, на этой полянке выгуливают и дрессируют собак. Мы тоже чувствуем себя дрессированными животными. –А теперь, побежали! – командует Ядвига, когда мы уже достаточно выдыхаемся. И мы бежим. Бежим, как в анекдоте про армию: «отсюда и до заката». В институте это называется – «кросс на оценку». Мы бежим, бежим друг за другом… мимо скользят голые березки, кусты покрытые красными листьями, под ногами, грязь, лужи. Я сильно отстаю. Бег для меня очень тяжелое испытание. Мне уже давно жарко, лицо раскраснелось, дыхания не хватает. Я расстегиваю кофту. Хорошенький у меня сейчас вид: лицо красное, глазки лезут из орбит, дышу словно конь. За поворотом дорожки, девчонки шумят, впереди какое-то препятствие. Однако, никто не останавливается, мы продолжаем друг за другом двигаться вперед. Я тащусь в самом хвосте. Отстать от меня умудряется только моя Лена. –Что за черт! – вырывается у меня. Как здесь не ругаться?! Прямо передо мной поперек тропинки распластался ствол дерева. И не то, чтобы он был слишком толстый, но упал уж больно, не удачно. Обходить его далеко и неудобно, придется лесть в грязь, единственный выход: перепрыгнуть препятствие. Я отступаю на пару шагов, разбегаюсь и как коза совершаю скачок через бревно. В самой верхней точке своего прыжка, боковым зрением, я замечаю быструю, внезапную фотовспышку. Ситуация напоминает охоту папараци на звезд. Смачно приземляюсь в лужу, в бешенстве поворачиваюсь, чтобы лучше рассмотреть фотографа. Широко, самодовольно улыбаясь, на меня смотрит молодой парень. Русые волосы собраны в короткий хвостик, на щеках легкая не бритость. Эдакий мачо, среднерусской полосы. Щурит масляные серые глазки, заявляет ехидно: –Снимок будет готов только завтра, если хочешь себя лицезреть, приходи, покажу. –Хам! – выпаливаю я. –Ну, зачем же так грубо? – тянет фотограф, словно мартовский кот. –Как заслужил. –Может, лучше познакомимся? –Вот, еще! Хотя… отдай пленку, будет о чем поговорить. –Может, и отдам, зависит от того, как будешь уговаривать. –Тебе не понравится! – заверяю я, готовая припомнить приемы, опробованные мною возле банка. Но драчливое вдохновение меня подводит. Просто стукнула бы его по башке чем-нибудь тяжелым, да под рукой нет ничего подходящего. Нахал, уловив мое замешательство, стоит, усмехается. –Ну же, начинай уговаривать! А то упустишь свой счастливый момент. Он злит меня все больше и больше, но взяв себя в руки, я решаю сменить тактику. Сладко улыбаюсь, облизываю пересохшие губы, кошачьей походкой направляюсь к нему. Грубиян такого не ожидает, смотрит на меня растерянно. Я продолжаю разыгрывать много раз виденную в кино и вовсе мне не свойственную роль секс – бомбы. Я подхожу к нахалу, глажу его по голове, спрашиваю приторно-сладким голоском: –Так как тебя зовут, прелесть моя? –Игорь, – выдыхает он восторженно. –Так прозаично, – мурлычу я. – Я буду называть тебя мой принц! –Замечательно, – он так и тает от самодовольства. Сделав вид, что хочу его обнять, я ловко снимаю с его шеи шнурок фотоаппарата, ровно секунда требуется мне, чтобы извлечь из него злополучную пленку и сунуть себе в карман. В этот момент над бревном взлетает в дурацкой позе Ленка. Я понимаю, фотографа, зрелище действительно уморительное, но прощать его не собираюсь. –Лиза, кто это? – вопит Лена, заметив нас. –Мистер прыщ! – зло представляю я своего нового знакомца и возвращаю ему пустой фотоаппарат. Моя подружка, еле живая от усталости, медленно ковыляет к нам. Подойдя поближе, сразу пристает с расспросами: –И что это вы здесь делаете? –Лично я, стараюсь свернуть на корню деятельность не в меру ретивого фотографа, – откликаюсь я. –Фотографа?! – удивляется Лена, и обращается к Игорю, – что ты здесь снимал? –Я хотел запечатлеть, – охотно принимается объяснять неудачливый фотограф, – урок физкультуры у второкурсниц. –Зачем это? – строго допрашивает едва отдышавшаяся спортсменка. –Вы такие уморительные… –И что?! –В общем, я поспорил с пацанами на приличные деньги, что рассмешу весь институт. –А мы здесь при чем? – в моем голосе звучит угроза. –Вы главный пункт моего замысла, – самодовольно признается Игорь, – я собирался наделать ваших фотографий во всяких нелепых позах, налепить их на ватман со всякими двусмысленными комментариями и повесить на первом этаже в институте, возле расписания. У нас в основном учатся пацаны. Вот было бы смеху! –Ты собирался выставить нас на посмешище?! – шипит Лена. А я очень довольна собой, радуюсь, что уже успела отобрать у затейника пленку. –Смейся, теперь над кем-нибудь другим, – злорадно бросаю я, вместо прощальных слов. Мы с Леной продолжаем свой путь шагом, уже не надеясь сдать злополучный зачет. Однако, завершив бесконечный круг и добравшись, наконец, до лысой полянки, где начинался зачет, нам вовсе не хочется начинать все сначала. И категоричное заявление Ядвиги Яновны: –Девочки, это только два! Мы отвечаем бурей возмущения: –Двойку ставят за отсутствие работы, а мы же бегали! О-о, как мы бегали! Вы должны… это нарушение наших прав… Тройку! Поставьте хотя бы тройку! Строгой преподавательнице приходится уступить. Ей явно не хочется продолжать этот бессмысленный спор. Заполучив вожделенный зачет, мы гораздо резвее, чем прежде, несемся в институт. Последней парой, сегодня ин.яз. к моей великой грусти, Лена изучает немецкий, а я английский. Мы расходимся в разные аудитории, и одновременно начинаем скучать. К четвертой паре, особенно после физкультуры, все интеллектуальные размышления перекрывает довольно тупая, но не отступная мысль о бутерброде с колбасой. И столовая не так уж далеко, и запахи оттуда доносятся заманчивые. Но я решаю сэкономить деньги на обедах. Решила, так решила. Сижу, терплю, стараюсь не думать о съедобных вещах. А тут еще, как на зло, поболтать не с кем. Все счастливцы атакуют столовку. Я с горя, принимаюсь искать десять отличий одной аудитории от другой. У англичанки гораздо уютней: помещение поменьше, большая карта Великобритании на стене, с портретов угрюмо смотрят Вильям Шекспир и Даниель Дефо. Окна до половины прикрыты зелеными шторами. Вот и вся разница. Нет, как я могла забыть, еще надписи на столах нацарапаны по-английски. Как только едоки возвращаются, сразу завязывается интересный разговор: –Вы только представьте, – восклицает Славка, самый пухлый и жизнерадостный мой одногруппник. – бывает же такое везенье! Мой дядька свалился со строительных лесов, воткнулся башкой в землю, чуть не помер. А после того, как в реанимации его вернули к жизни, он обнаружил, что знает сразу несколько иностранных языков. Вот мне бы такое! –Так пойди, спрыгни с небоскреба, башкой вниз, – предлагает долговязый Андрей, – может, поможет. –Нет, ты не понимаешь! В один момент, сразу и английский, и французский, и немецкий, и еще какой-то тарабарский. Он их даже никогда не учил. Пережил клиническую смерть и… –Я уж лучше по старинке! – смеется Андрей, – так безопаснее. –А вот интересно, – вступает в разговор рассудительный Костя, – откуда он взял эти знания? – Из информационного поля земли, – с комичной серьезностью, заявляет Слава. –А может из прошлой жизни. –Тогда бы он помнил английский таким, на каком писал Шекспир. –А мне нравится Шекспир в подлиннике, – как-то виновато замечает Костя. –Неужели, ты хоть что-нибудь понимаешь? –А что там непонятного? O, how much more doth beauty beauteous seem By that sweet ornament which truth doth give! The rose looks fair, but fairer it we deem For that sweet odour which doth in it live…* –Все непонятно! И вообще, ты же английский знаешь на троечку. –Это современный, – оправдывается Костя, – он мне просто не нравится. –Все ясно, – подытоживает Андрей, – в прошлой жизни ты был средневековым англичанином. Ну, кто еще чего вспомнил? Я молчу. Хоть и пытаюсь вспомнить хоть словечко на языке из моих снов, ничего не получается. Почему, от моих фантазий никакой практической пользы. Хорошо, хотя бы, что благодаря Свете, я знаю свое имя, хотя бы одно из трех. А то из своего сна, я ничего не смогла запомнить. Вообще, поговорить бы сейчас со Светой, обсудить бы все. Не могут же, на самом деле, ей сниться мои сны. Но откуда тогда она все это взяла?! И куда она сегодня делась? У нее талант пропадать, всякий раз, когда она нужна. Этим мыслям я придаюсь всю английскую пару. На удивление, меня никто не пытается отвлечь от моих размышлений.