Горящая в огне трава

— Эй, мы закрываемся! — расставляя стулья по местам, громко говорит Чарльз. — Этот бард постоянно ошивается здесь допоздна… Мало того, что иногда ему платить нечем, так и еще уснул… Он подходит к столику, где рядом с огромной опустошённой кружкой мирно посапывает тот самый бард, который поёт на площади весёлые и, нельзя не признать, хорошие песни. Но рабочий день уже закончился, пора идти домой, и этот парнишка задержался совсем не кстати. — Чарльз, оставь его, — машет рукой Дилюк, прерывая протирание бокалов, — я сам разберусь, можешь идти. — Ладно, спасибо, тогда до завтра! — Чарльз наскоро собирается, пока господин Дилюк не передумал, быстро прощается и выходит из таверны, громко хлопнув дверью. Тусклый свет полумрака отражается в стекле прозрачных бокалов, тенью пробегается по тёмным углам и застывает на светлом лице напротив. Хрупкий, практически неосязаемый, будто сотканный из воздуха и цветов, бард спит, положив голову на стол. — Венти… — аккуратно Дилюк касается чужого плеча. — М-м-м… — слышится в ответ что-то невнятное. — Венти, пора собираться, — повторяет он, но снова не получает ответа. Дилюк тяжело и протяжно вздыхает. — Нельзя же всё время напиваться, как в последний раз. Он предпринимает очередную попытку разбудить Венти, трясёт того, зовёт по имени, но всё безрезультатно. — Барбатос! — не выдерживает Дилюк, уже крепче сжимая чужое плечо. — Что? — вдруг одёргивается Венти и наконец раскрывает глаза. Светлые, словно стеклянные, они кажутся лишёнными света, будто потухшими. Но они не выглядят пьяными — наоборот, слишком, слишком трезвыми и даже пугающими, смотрят вглубь, куда-то так далеко, что Дилюку становится на мгновение некомфортно. — Хм, иди домой, уже совсем поздно, мы давно закрыты, — опомнившись, серьёзно говорит Дилюк. Вся эта ситуация порядком ему надоедает. — Нет, не хочу, — безапелляционно отвечает Венти, — я очень устал… — и он снова ложится на свою руку. Дилюку хочется сказать крепкое слово, взять этого чудака и вытолкнуть на улицу, как он того заслуживает, но… Служанки винокурни «Рассвет» крайне удивляются, когда господин Дилюк объявляется поздно ночью с каким-то человеком под рукой. Нет, господин, конечно, постоянно задерживается, но чтобы он приводил кого-то к себе, к тому же в таком неподобающем виде… такое они видят впервые. — Постелите ему в комнате для гостей, — распоряжается Дилюк. Зайдя в свои покои, он не может выбросить из головы это странное существо, которое называло себя Венти и, кажется, слишком многое несло в себе. Он ложится на кровать и, вспоминая зелёные стеклышки глаз, постепенно засыпает. Ему снятся кошмары. Дилюк давно привык к ним, они въелись во все его внутренности, и без них он уже не ощущает себя собой. Они начались в тот самый день, после которого мир стал совсем другим, и продолжаются до сих пор. Каждую ночь мёртвое холодное тело его отца, обезумевшие глаза, из которых медленно уходила жизнь, и собственные руки, которыми он только что убил его. Чужая кровь течёт по пальцам, а внутри — бесконечное раздирающее когтистыми лапами отчаяние. Каждый день он старается заснуть как можно позже, благо работы очень много и накопившаяся усталость отгоняет лишние мысли, а просыпается на рассвете. Как иронично, каждый раз усмехается Дилюк. Сегодняшняя ночь не становится исключением. Снова кровь, страх, лицо отца. Но вдруг в какой-то момент во сне начинают происходить странные вещи. Кошмар рассеивается, его будто уносит воздухом, и Дилюк оказывается на поляне в ясный солнечный день. Сам он маленький мальчик, а вокруг — благоухащие сесилии. В воздухе сладко и приятно пахнет, тёплый нежный ветер проносится по щекам, легко целует макушку, играет с волосами, постепенно проникает в сердце и наполняет его. Когда первые слабые лучи солнца освещают покои винокурни «Рассвет», Дилюк с удивлением обнаруживает, что лежит на собственной кровати не один. Рядом, сжавшись в комок, мирно кто-то спит. — Что… Что ты тут делаешь? — ошарашенный Дилюк мгновенно встаёт, обходит кровать и приближается к ней с другой стороны. — Венти? — Но тот никак не реагирует. С мыслями «за что мне всё это» он снова начинает будить. — Пожалуйста, позволь мне отдохнуть… Тут так спокойно… — наконец слышит Дилюк и почему-то вдруг безмолвно повинуется, словно если сейчас откажешь — случится что-то непоправимое. Что-то безумно тяжёлое сидит в нём, в этом забытом всеми боге, в барде с самыми веселыми песнями, что-то, что тянет его камнями к земле. Дилюк выходит из спальни, понимая, что впервые за долгое время в эту ночь он по-настоящему выспался. День обещает быть ясным, на небе ни одного намека на облака. Дилюк оглядывается вокруг: кристальные бабочки, ветряные астры, а чуть подальше Сидровое озеро — всё наполнено им, Венти. Дышит им и живёт, и радуется благодаря ему. Всё здесь — в Мондштадте — его, будто осколки его души разбросаны по горам, озёрам и деревьям. Даже ветер, кружа в воздухе, играет на лире весёлого барда полные тоски песни. За заключением договоров, принятием поставок, заботам по хозяйству Дилюк не замечает, как наступает поздний вечер. Он возвращается в таверну уже к ночи. — Господин Дилюк, он снова здесь уснул! — возмущается Чарльз, — пришёл, в стельку напился и теперь отказывается двигаться! Дилюк тяжело вздыхает. — Ладно, Чарльз, можешь идти, я разберусь, — сложив руки крестом, Дилюк снова смотрит на барда, насквозь пропитанного запахом вина и песен. — Где ты живёшь? Куда тебя отвести? — Дилюк устало спрашивает, понимая, что всё равно ничего не добьётся. — Ладно, это всё заходит уже слишком далеко. Но снова служанки молча приветствуют своего господина с бардом. — Постелить ему в комнате для гостей, — читают они в глазах господина, — а, кстати, сегодня утром он ушёл так, что мы даже не заметили, будто растворился в воздухе, слава Барбатосу, он в порядке, — быстро произносит служанка. «Слава Барбатосу…» — эхом отдаётся в голове. Наконец, Дилюк оказывается у себя в спальне и ложится спать. Странных вопросов в голове ещё больше, но усталость, накопившаяся за день, даёт о себе знать. Во сне его снова медленно обволакивает сладкий аромат сесилий. Он чувствует, как становится тепло, и отголоски той боли становятся легче. Мир сна его обнимает, кружит в воздухе, касается ласковым порывом ветра. Проснувшись посреди ночи, Дилюк понимает, что ему действительно стало теплее, потому что его руки окружают чужое тело, а пальцы пропускают зелёные сияющие волосы. Около его сердца, прижавшись, мирно лежит Венти. — Что происходит… — но не успевает Дилюк закончить фразу, как тяжесть, копившаяся все эти годы хронических недосыпаний, кошмаров и страхов, наваливается на плечи и закрывает глаза. — Отдыхай, — слышит он мягкое сквозь сон. Когда Дилюк просыпается в следующий раз, он понимает, что впервые за многие годы пропускает рассвет. Полуденное солнце в зените слепит, освещая пространство, пробегается по окружающей мебели и останавливается на барде-боге. Освещённая кожа его сияет, закрытые глаза еле заметно вздрагивают. Он лежит, уткнувшись головой в шею Дилюка, и тот ощущает каждый вздох, и внутри он отдаётся эхом. Он чувствует чужое трепетное, словно птичье, сердце. Дилюк молчит и не может пошевелиться. Их волосы — зелёные и красные — переплетаются, будто трава, сгорающая в огне. Вся его кожа горит в тех местах, где их тела с Венти соприкасаются. Дилюк слишком давно не ощущал чужих прикосновений и забыл, как это бывает приятно и волнительно. — Ты проснулся? — спрашивает Венти, поднимает голову и открывает глаза. Зелёные стеклышки кристально чистые. — Да, — отвечает Дилюк, — Чт-что происходит? — Я и сам не знаю, — с легкой улыбкой отвечает Венти. — Но мне так хорошо с тобой. Целая минута, которую Дилюк ничего не может сказать, длится для него вечность. — Мне… — тяжело вздыхая, наконец, произносит глухо Дилюк, — мне тоже. — Вот и славно, — крепче прижимаясь и обдавая жаром, Венти приближается и снова засыпает. Кажется, они спят уже целые сутки, потому что когда Дилюк в следующий раз открывает глаза, на улице светит луна. Он аккуратно встает, стараясь не разбудить Венти, одевается и выходит из спальни. Около неё он обнаруживает встревоженных служанок. — Ох, слава Барбатосу, вы живы! — Мария складывает руки в молитве и облегченно вздыхает. — Мы так переживали за вас, но боялись зайти. — Нет, всё хорошо, — заверяет Дилюк. — Пока, пожалуйста, приготовьте еду, да и побольше, буду ужинать у себя. Он возвращается в спальню с подносом, но видит пустую постель и открытое окно. Ночной порыв ветра приносит в комнату лепестки сесилии. — Странно, зачем он тогда просил больше, если ничего не съел, — тихо перешёптываются служанки. — Да и тот бард опять исчез… Странно это всё. «Странно это всё» — ветром проносится мысль в голове. Впервые собственная кровать кажется ему слишком большой и пустой. Ночь длится долго, мучительно долго. Сон не приходит, а кожа всё ещё горит, ощущая недавние прикосновения. Ночная прохлада приятно окутывает, впереди Мондштадт тепло горит огнями, а в воздухе слышится, как напевает ветер мелодию своей тоски. Дилюк узнаёт в ней одиночество и боль. Боль потерь, слишком большую для целого мира. Боль неисчислимого горя, которое пришлось пережить за длинную, длинную жизнь. Отчаянное желание свободы. «Я так устал», — повторяется в голове. Мелодия ветра приносит его на мыс Веры. В темноте он видит бледно-зелёное свечение и медленно подходит ближе. То ли дело в тёмном освещении, то ли в отсутствии алкоголя, то ли в тех ночах, которые они провели вместе, но Венти кажется сейчас совсем другим. Закрытые глаза, белая кожа, которая кажется сейчас почти прозрачной, сияющие зелёные концы волос, бледные пальцы, перебирающие струны старой лиры… Волшебный свет исходит из Венти, и он продолжает петь песню, будто и не замечая приход Дилюка, но мелодия постепенно меняется и потом затихает. — Ты здесь, — наконец, произносит Венти. — Да… — тихо шепчет Дилюк, атмосфера этой странной ночи застывает в воздухе, как стекло. Чуть тронешь — и оно разобьётся. — Побудь со мной, — слова хрустальной водой льются в тишине, и Дилюк снова — уже в который раз — беспрекословно подчиняется. Он ложится на мягкую холодную траву и кладет голову на чужие угловатые колени. Бледные пальцы оказываются нежными и теплыми, они распускают тугой хвост красных волос, на секунду легко касаются горячей шеи, и в этот момент Дилюк не может сдержать еле слышимый стон. Он закрывает глаза, снова остро ощущает запах сесилий, которые колышет западный ласковый ветер. Хорошо. Во сне он видит маленькое существо, оно светится изнутри и освещает все, что находится вокруг него. Оно наполняет сиянием светяшки, запускает движение в ветряных астрах, пролетает мимо лопастей мельниц. Существо летает, кружится в воздухе, плывет высоко в облаках и смеётся. Но вдруг ясное небо заполоняют тучи, горит земля, и слышится плач. Еле видимое сияние обрамляет это же самое существо, оно сидит на грязной голой земле, а вокруг — нет ничего живого. Меняется во сне погода, рельефы становятся другими, и само существо тоже обретает иную форму. Теперь это уже знакомый бард, поющий песни на площади. Но снова смерть, и снова рядом нет никого, и слышится глухой трескающийся на ветру плач. И так бесконечно, много столетий подряд. Наконец, сцена меняется, и теперь Мондштадт становится похож на тот, каким его знает Дилюк. Повсюду знакомые лица, он сам, Фестиваль цветов, знакомая таверна. Но Венти, побыв здесь немного, уходит. Он направляется в сторону Пика Буревестника, колкий ветер просачивается внутрь, обдаёт холодом кожу. Придя на самую высокую точку Мондштадта, Венти останавливается, внимательно и долго смотрит вниз. От такой огромной высоты даже у Дилюка начинает кружиться голова. Длятся долгие минуты, прежде чем Венти делает неторопливый, но твёрдый шаг вперёд. И прыгает. — Не-е-е-т! — кричит Дилюк во сне, пытаясь вытянуть руки перед собой и полететь, но он не ощущает себя частью этого мира и может лишь беспомощно смотреть, как Венти не раскрывает крылья и с огромной скоростью летит вниз. — Остановись! Ты не один! — срывается голос от слишком громкого крика. И последнее, что он успевает увидеть, как где-то внизу стремительное падение обрывается. И снова тусклый свет таверны, запах вина, звон бокалов и собственный, но будто чужой, голос. — Венти, просыпайся, нельзя каждый раз напиваться, как в последний раз. Дилюк не знает, сколько он проспал, кажется, он прожил целые тысячелетия, и внутри всё наполняется рвущей тоской, холодной пронизывающей пустотой. Он поднимается, смотрит на Венти, и тот кажется ему совсем маленьким, хрупким и почти несуществующим. Он ощущает острое желание обнять его, закрыть собой от целого мира, защитить. И поддаётся. — Это был ты, — слышит он тихое-тихое и чувствует, как плечо обжигают горячие слёзы. — Пойдём со мной. И они идут вместе. — Я хотел свободы… Я так устал… — позже услышит Дилюк, целуя бледные угловатые плечи, которые продолжают легко вздрагивать от каждого прикосновения губами. — Я хотел… освободиться, полностью освободиться… — зелёные стеклышки озаряют теплом полутёмное пространство, наполняют легкостью сердце, опьяняют без вина. — Я думал, так мне будет лучше, но потом появился ты… *** Уходить позже всех из таверны, целовать в глаза и разглаживать морщинки на раньше вечно хмуром лице, собирать вместе сесилии, встречать рассветы, как будто видишь их впервые за целую тысячу лет, лежать на траве, смотря, как проплывают в небе облака. Позже заплетать ему красные длинные косички и чувствовать, как внутри теплеет ветер. Говорят, что на ветру огонь усиливается, становится больше и может сжечь всё вокруг. Но этот огонь другой — он проникает в самое сердце и заполняет пустоту, он выветривает душащие чувства страха, боли и одиночества. Он уносит ввысь, выше облаков и звёзд. И может быть, можно спасти друг друга, даже когда кажется, что всё закончилось, может быть, разделить ношу с кем-то не значит эту ношу возложить на чужие плечи, и может … — Быть с тобой — для меня значит быть свободным...