Не-одиночество

Гремит настолько сильно, что сотрясается пол, и звенят стекла в окнах, чудом не выбитые ударной волной. Виктора ведет в сторону и, не в силах удержать равновесие, он болезненно падает на пол. Секунда оглушительной тишины, и в коридорах начинается суматоха: слышны крики, топот и скрип старых дверей. Никто еще не знает, что произошло, и Виктор — тоже, но он на трясущихся руках поднимает себя с пола, судорожно хватается за край стола и заставляет себя подняться. Нужно узнать. Это был взрыв, очень мощный взрыв, и Виктор не припомнит, чтобы кто-то еще в этом здании проводил настолько опасные эксперименты; не то, чтобы его в последнее время интересовали изыскания других ученых, конечно. В коридоре, как и ожидалось, суматоха. Миротворцы небольшими группами протискиваются через толпу паникующих людей к выходам. Похоже, взрыв произошел за пределами корпуса, и Виктор возвращается в лабораторию, чтобы снаружи его не затоптали. Он поковылял к окну, чтобы, возможно, оттуда увидеть эпицентр взрыва. О, нет. Башня Совета пылает синим огнем, и самая ее изящная полностью стеклянная часть, в которой находился зал Совета, уничтожена. Из огромной дыры валит черный дым, а люди на улице так же любопытно, как и он сам, выглядывают из окон и лавок и в ужасе хватаются за головы и закрывают лица руками. Прямо сейчас там было совещание. Там был Джейс. Виктору становится дурно. Пульс и давление подскакивают, и от этого нестерпимо кружится голова, в ушах звенит, а колени дрожат сильнее обычного; удержаться на ногах не выходит. Его беспомощное тело снова упало бы на пол, если бы не удачно оказавшийся под руками подоконник. В последнее время он так часто падает. Это становится невыносимо. Его глаза невидяще смотрят в окно, на башню, красная пелена застилает взгляд, а внезапно навернувшиеся слезы ситуацию не упрощают. Сознание, очевидно, не было способно обработать только что увиденное, и поэтому Виктор не вполне понимает, что с ним произошло, почему он почти лежит на подоконнике и почему не получается дышать; вместо дыхания изо рта вырывается только тихий, беспомощный вой, который контролировать не выходит. Джейс не мог там выжить. Он был везуч, умен, его тело было здоровое и сильное, но после такого не выживает никто. Приступ удушающего кашля помог вспомнить, что легкие все еще функционируют и нуждаются в кислороде, несмотря на бушующий шок и истерику. Его руки всегда горячие, будто он не человек, а двигатель внутренного сгорания; его семья — потомственные кузнецы, и Виктор этому совсем не удивлен. Таким пышащим жаром людям только в кузнях и место, они единственные не способны сгореть, работая с раскаленным металлом. Джейс и сам как раскаленный металл, нагретый до текучего состояния: он обволакивает собой, занимает все пространство, в котором оказывается. Его безумно много. Виктор чувствует себя маленьким рядом с ним, особенно, когда его необъятные руки придерживают плечи. Спустя время, которое Виктору не под силу подсчитать, ему удается немного выровнять дыхание; онемение на кончиках пальцев человеческой руки проходит и позволяет коже ощущать прохладный ветер из приоткрытой форточки. Он приподнимается с пола и заставляет себя снова встать. Кажется, в коридоре прекратилась беготня. У него искренний, заразительный смех. За много лет совместной работы Виктор так и не научился отделять его эмоции от своих, настолько они были всеобъемлющи и настолько забирались под кожу. Когда еще в начале их пути Джейс злющий, взмыленный возвращался после еще одной бесполезной встречи с Советом и начинал безостановочно озвучивать свой поток сознания, в основном состоящий из «непроходимые идиоты», «слепые дети» и «ни в чем не заинтересованные снобы», Виктор испытывал клокочущую злость вместе с ним. Когда у Джейса взволнованно дрожали руки в предвкушении, он поручал тонкую работу с оборудованием Виктору, куда более деликатному в мелкой работе, но, честно говоря, дрожь в тонких пальцах, резонирующую с его, удержать стоило огромных сил. Когда Джейс хохотал над остротами, которые Виктор ему ежедневно предоставлял, грудь наполнялась теплом, а губы сами непроизвольно вытягивались в улыбке. Виктор опирается трясущимися руками о стол. Сейчас, как никогда, он жалеет, что его тело так слабо; нестерпимо хотелось бросить костыль и со всех ног побежать к башне Совета, чтобы, по крайней мере, узнать правду как можно раньше. Он понимал, что такой взрыв пережить невозможно; судя по всему, это был взрыв хекстекового кристалла, точно такой же когда-то стал катализатором их с Джейсом дружбы. Воспаленное сознание улавливает в этом совпадении некий символизм, но Виктор отбрасывает преждевременные выводы. Паника, которая охватила его тело, почти прошла, осталась скребущаяся тишина и пустота, прерываемая только тихим шелестом листов с вычислениями, на которых еще остались заметки Джейса. Слишком много. Слишком. Сознание не справляется с двумя потерями подряд. У него ясный, поразительно гибкий ум. Если бы Виктор был телепатом, он бы хотел своими глазами увидеть, как происходит мыслительный процесс в этой непостижимой голове. Они совершенно разные, делают разные выводы, но почему-то всегда приходят к общему решению. Это казалось невозможным, и каждый раз Виктор сомневался в реальности происходящего, но каждый раз реальность исправно напоминала о вещественности происходящего прикосновениями Джейса, его неконтролируемыми яркими эмоциями или его ясными, такими же, как его разум, глазами. И без того узкие губы сжимаются полосой, когда из форточки долетает слабый, но ощутимый запах гари. Виктор сейчас беспомощен и ощущает бессилие как никогда. Единственное, что он может — это в своем неторопливом темпе поковылять к госпиталю, в который, вероятно доставят выживших; если Джейс каким-то образом пережил взрыв, его в срочном порядке отправят туда. Наличие даже такого простого плана действий значительно упрощает мыслительный процесс — задачи мозга сводятся теперь лишь к тому, чтобы переставлять ноги и не забывать дышать, но беспорядочные обрывки воспоминаний все равно возникают перед внутренним взором; этот процесс не остановить. У него забавные привычки; за много лет совместной работы Виктор успел выучить их все наизусть. Джейс всегда немного не доедал и не допивал свои порции, как будто оставлял на потом, и из-за этого на его рабочем месте вечный хаос из крошек, пятен от чая и редких фантиков. Погружаясь в мысли, Джейс начинал неосознанно перебирать и наматывать на палец короткую прядку, которая никогда не держалась в укладке и постоянно щекотала лоб. Джейс всегда сортировал их вычисления не по темам, а по датам, будто числа ему запоминались куда лучше, чем целые слова; количество перепалок, которое за все время возникло между ними по этому поводу, огромно, и ни одна из них не заставила его складывать записи нормально. Джейс иногда бормотал только что сказанные слова, будто старался уложить их памяти, особенно часто это случалось во время их касающихся хекстека диспутов. Джейс, Джейс, Джейс… Виктор обнаруживает себя на брусчатой улице перед госпиталем; он не единственный такой, и возле входа много народу, но, судя по всему, большинство из них простые зеваки. Перевозка раненых все еще в процессе, возможно, все эти люди с ужасом всматриваются в лица пострадавших, боясь узнать или, что еще хуже, вовсе не увидеть своих близких. Скорее всего Джейса привезли в первую очередь, так что Виктор аккуратно, но бесцеремонно протискивается через толпу; сил толкаться нет совсем, но по большей части это и не требуется. Человеческое море понятливо расступается перед человеком, спешащим в госпиталь. Он непримиримый идеалист и мечтатель; взрослый, ученый человек, который каким-то образом сумел сохранить в себе детский блеск глаз и такую же детскую уверенность в светлом будущем. Ко всему прочему прилагался непростой характер, но кто сказал, что с Виктором поладить проще? Они были сложными, каждый по-своему, но, почему-то, в их общении все всегда было очень просто. Джейс жив. Его действительно привезли первым и прямо сейчас оперировали. Виктор снова не может удержаться на ногах, и грузно опускается на одну из скамеек в коридоре госпиталя. Рядом сидит полная достоинства и одновременно надломленная, как ветвь умирающего дерева, госпожа Таллис. Ее такие же ясные, как у сына, глаза, не смотрят никуда конкретно, будто в себя, но ее сухая изящная ладонь слегка поглаживает Виктора по плечу. Он всегда думал, что эта женщина святая, но теперь уверовал в это в полной мере, увидев как она, такая же убитая эмоциональным потрясением, крошащаяся, будто постаревшая на десяток лет, пытается разделить с ним боль, чтобы было легче. Он так сокрушительно влюблен. Этим осознанием Виктора накрыло внезапно и не к месту, когда Джейс в очередной раз поправлял прическу, пока прилаживал пружину к турбине. Лунный свет благоговейно касался его сильной руки, игрался с волосами и звенел в глазах. Тонкие и идеально отлаженные инструменты скользнули из рук на стол, прямо на массив уравнений, выписанный на грязном с одной стороны от кофе листке бумаги. Джейс скосил на коллегу вопросительный взгляд и приподнял густую рассеченную на сгибе бровь; его глаза искрились одновременно весельем и беспокойством, и непонятно, каким образом эти два состояния умещались во всего одной паре глаз. — Ты как? Спать пора? Виктору потребовалось позорно много времени, чтобы собрать мысли в кучу и найтись с ответом, а также заставить себя шумно выдохнуть через нос. В конце концов, он на протяжении многих лет честно зарабатывал имидж трудоголика, не способного уследить за потребностями собственного тела, и пришло время этим воспользоваться. Проходит, кажется, целая жизнь, прежде чем к ним подходит хирург, такой же вымотанный, как и они сами. Он говорит о том, что при ужасном масштабе травм прогнозы неплохие — возможно, советник Таллис после долгой реабилитации даже сможет ходить без хромоты; потребуется немало времени, чтобы зажила обожженная кожа и восстановились мышечные функции, но в этом нет ничего невозможного. То, что этот человек пережил взрыв — невероятная случайность на грани с чудом, но предстоит еще очень много работы, прежде чем Джейс сможет снова, как раньше, самостоятельно ковать детали для своих разработок или мельтешить перед взглядом в лаборатории от бурной деятельности. Госпожа Таллис с достоинством встает, слегка заплетающимся от усталости языком благодарит врача за его работу и предлагает любую помощь, которую ее семья только сможет предоставить; должно быть, хирурги слышат это часто, потому что он только вежливо улыбается, желает набраться терпения и крепких нервов и уходит. Дверь палаты закрывается, прерывая стук ее каблуков, а Виктор решает пока что остаться в коридоре.

~*~

Из сна без сновидений его вытащила все та же изящная рука, слегка треплющая плечо. Госпожа Таллис выглядит чуть более отдохнувшей, чем раньше, очевидно, подремала возле постели сына. Виктор еще плохо понимает, что происходит, и почему ему так сдавливает ребра непонятной тревогой, но воспоминания возвращаются в еще не проснувшееся окончательно сознание неумолимо — тряска, взрыв, госпиталь, Джейс. Он тут же трет глаза в попытке согнать муть и слегка трясет головой. — Прости, что побеспокоила, но Джейс очень хотел тебя увидеть. Больше Виктору и не надо — он чересчур резво для больной ноги поднимается со скамьи, за что тут же получает приступ боли в колене и пояснице. Однако, в этот раз он не собирается слушать капризы тела; необходимо быть настолько бодрым, насколько это возможно, чтобы не огорчать Джейса попусту, особенно сейчас, когда он наверняка переживает гибель советницы Медарды, с которой они, кажется, были близки. Эта мысль ворочается в черепной коробке несколько беспокойно. Перед Виктором открывается дверь с тихим скрипом, и он может видеть теперь, что сотворил с Джейсом взрыв. Все тело замотано, рука и нога с одной стороны закреплены намертво, чтобы не шевелился, и даже на челюсти стоит медицинское подобие намордника; открытые конечности все покрыты болезненными покраснениями ожогов, синяками и ссадинами. Так мало осталось от этого искрящегося энергией человека, что Виктору нужно лишний раз вздохнуть, прежде чем подойти ближе и тяжело опуститься на стул рядом. Все такие же яркие, как и всегда, глаза тут же находят силуэт посетителя и сверкают узнаванием, а свободная рука слегка пожимает пальцами — шевелиться, наверное, невыносимо больно, и даже такое простое движение дается Джейсу с трудом. Виктор тут же кладет свою человеческую ладонь в его и аккуратно сжимает, чувствуя такое же пожимание в ответ. — Как тебя потрепало. Ну и кто теперь беспомощный? — невозможно не улыбаться тепло, когда чужая ладонь снова сжимается и даже находит силы слегка потянуть, чтобы выразить всю гамму негодования, раз уж челюсть намертво закреплена, а связки еще болят от горячего воздуха в эпицентре пожара. — Врач сказал, что тебя можно поставить на ноги. Я наконец-то заставлю тебя заполнять протоколы, и врачи слова мне против не скажут, потому что это отличная тренировка для твоей мелкой моторики. Джейс хрипло кашляет в ответ; очевидно, он хотел посмеяться и поорать что-нибудь возмущенное, как обычно, но травмы не позволили. Виктор никогда не перестанет удивляться этому человеку. Менее суток назад он едва не погиб во взрыве, перенес серию тяжелейших операций, скорее всего, уже знал о гибели множества людей, которых знал лично, но пытался смеяться и занимать своим присутствием все данное ему пространство. Он уже не похож на мальчишку, которого Виктор когда-то отговорил от чего-то очень глупого и опрометчивого; годы признания любому пойдут на пользу, и теперь Джейс, похоже, даже не сомневается, что рано или поздно снова сможет работать в прежнем темпе, искрить своим незатуманенным великолепием. Его глаза блестят чистым упрямством и благодарностью, и Виктор не знает, куда себя деть от этого взгляда. На реабилитацию уйдет много времени и сил, и он готов сидеть со своим другом часами, помогая собирать мелкие механизмы, чтобы восстановить моторику. Готов присутствовать при его первом шаге после травм, готов смешить его остротами столько, сколько потребуется, и просто быть рядом, так же, как Джейс был рядом все годы их совместной работы. Проблема только в том, что у Виктора нет времени и, если он ничего не придумает, болезнь заберет его раньше, чем уже здоровые ноги ступят за порог больницы. Столько хотелось сказать, столько хотелось сделать, но с каждым днем просыпаться все сложнее, каждый следующий вдох кажется все более и более непреодолимым препятствием, а тело все больше и больше походить на ржавую, скрипучую клетку, в которой заперто сознание. Виктор не собирается сдаваться, не когда Джейс точно так же, как и он, борется с собственным телом; но если ему остались считанные месяцы, они будут полны ощущением не-одиночества.