I can't stop me

У Лань Сичэня чесалось — назвать это чувство иначе он не мог. Внутри все зудело, царапало ребра, и он даже начинал думать, что успел заболеть. Это чувство было ему знакомо, и он не раз находил способ избавиться от него. Иногда это было легко, а временами приходилось сдерживаться, крепко сцепив пальцы за спиной. Главное было найти причину. В этот раз проблема оказалась не здесь. Сичэнь понимал, что именно ему не терпелось сделать и, к счастью, он мог совершить задуманное — оставалось только подождать. Ему было необходимо привычным для себя жестом держать руки в замке, рот — закрытым, и усмирять мысли до дня, когда причин сдерживаться больше не будет. Особенно зудело по ночам, когда, разбирая письма, он хотел написать свое. Слова на бумаге не смогли бы передать то, из-за чего ему особенно было плохо. Это была навязчивая, тяжелая идея. Сичэнь задыхался из-за нее, терял голову от осознания того, как воплотит ее в жизнь, и что будет потом. Из тысячи событий он легко находил то самое, которого он жаждал больше всего. Самым ужасным было то, что Сичэнь догадывался, что конец может быть совсем не сладким. Сичэнь был Ланем. Он был главой ордена. Его всегда считали сдержанным и спокойным, но сам Сичэнь знал, сколько сил порой приходилось приложить, чтобы не сойти с ума от желания сделать что-то, к чему так нестерпимо тянулись руки. Временами он чувствовал себя одержимым и бесстыдным, но все рушилось, когда Сичэнь видел его улыбку, румянец на щеках и легкое подрагивание губ. Сичэнь становился голодным, неуправляемым и окончательно двинутым на том, чтобы воплотить свои желания в жизнь. Он не желал ничего постыдного и ужасного, если так посмотреть. Но вот то, что он ждал потом, то, что, что могло произойти, приложи он чуть больше усилий, возможно, могло считаться извращенным. Сичэнь не был уверен в своих догадках, но чувствовал, что все произойдет именно так, как ему казалось. Изначально Сичэнь хотел малого, хотел сделать приятно ему, а потом размышления переросли во что-то сумбурное и темное. Сичэнь гневался на себя, но вскоре подавил злость, думая, что им обоим это пойдет на пользу. Больше всего трясло из-за неведения и любопытства, желания узнать, как именно он отреагирует на слова Сичэня. Голова была забита совсем не тем, о чем стоило бы думать во время работы, совета со старейшинами или общением с адептами. Все же его учили недостаточно хорошо, если его разум так легко сдавался сердцу. Или он был окончательно бесповоротно покорен. Сичэнь мучился больше двух недель. Когда ему пришло письмо с приглашением, он тихо надрывно застонал. Наконец-то! Он встал на меч и улетел, сжимая грудь от боли. Было сложно удержаться на мече, но он отлично справился! Он все эти дни отлично держался. Было сложно и больно, все по-прежнему зудело. Сичэнь с трудом засыпал, поглощенный мыслями о том, что можно притвориться, сказать, что у него срочное дело к главе клана Цзян, слетать к нему хоть посреди ночи, найти его, обнять, взять за руки и, глядя в глаза, сказать все то, что так просилось. Но они были взрослыми мужчинами. Они были ответственны за своих людей и за себя, о чем порой забывали. Поэтому приходилось давить в себе порывы сделать так, как хочется.

***

Лань Сичэнь подготовил речь, но она выветрилась из его головы, когда Цзян Чэн встретил его. Тот с силой сжимал губы, но смотрел в лицо — уже хорошо. — Глава клана Лань, — Цзян Чэн поклонился. Сичэнь, сдерживая смех, ответил ему, наблюдая за тем, как дрожат чужие пальцы. Сичэнь много себя сдерживал. Он не стал кидаться на Цзян Чэна с объятиями, хотя очень тянуло, не схватил его за руку, не поцеловал напряженные губы, которые так и хотелось смять своими, чтобы те расслабились, открылись ему, позволяя сделать большее. Сичэнь чувствовал, как внутри все трепещет, как дрожь нестерпимо колет все тело. Но он молчал, ожидая конкретного момента. И он наступил. Они отправились «обсудить важные дела наедине» и не взяли охраны. Цзян Чэн вел его, двигаясь по лесу спокойным ровным шагом. Сичэнь вдруг ощутил, что вообще-то не готов, но тело, устав от его нервных метаний, сделало все за него. У Сичэня была речь. Он подготовился на случай, если все-таки струсит. Но слова ведь должны идти от сердца, и неважно, как именно ты это говоришь — сложными, красивыми образами или просто. Сичэнь смотрел в спину Цзян Чэна, на секунду замедлившись, и вдруг уронил: — Ты сегодня красивый. Его голос дрогнул, но, что важнее, Цзян Чэн остановился. Сичэнь скользнул взглядом по его спине и рукам, замечая, как побелели костяшки на сжатых кулаках. — Ты всегда хорошо выглядишь, но сегодня… Я особенно ощущаю, как скучал по тебе. Кожа пылала. Неподалеку было небольшое озеро, о котором Сичэнь знал и в котором он хотел утопиться прямо сейчас. Но он уже начал говорить, а остановиться не мог. — Я хотел прилететь раньше, знаешь. Я каждую ночь думал о тебе и хотел прилететь, но мы договорились не мешать друг другу. Хотел написать тебе, но подумал, что лучше сказать лично. Если бы написал тебе, точно не сдержался бы потом. Думая о том, как ты читаешь мои письма, как пишешь мне ответ, я с ума сходил. Они по-прежнему стояли посреди леса. Цзян Чэн не обернулся, замерев. Сичэнь говорил ему в спину, боясь подойти ближе. Он говорил тихо, словно здесь их могли услышать. А еще сил не хватало набрать больше воздуха в легкие и прибавить тон. Спина Цзян Чэна, всегда прямая, слегка подрагивала. — Но вот, я увидел тебя, и стало сложнее сдерживаться. Ты слишком красив, чтобы не сказать тебе об этом. Смотрю на твою спину и думаю, как хочу обнять тебя и не отпускать. Никогда. Хочу расправить твои волосы и дышать ими. Он сглотнул, прерываясь. Птицы тихо пели, немного отвлекая, но Сичэнь все не мог закрыть рот. — Боюсь смотреть тебе в глаза. Знаю, что потеряюсь, а потом не смогу отпустить. Это сложно — просто смотреть на тебя и ничего не делать. Сичэнь подошел ближе, потянулся к руке Цзян Чэна. Та была горячая и слегка влажная. — Твой, словно облако, наряд, а лик твой — как пион, что на весеннем ветерке росою окроплен… — тихо сказал Цзян Чэн. Он обернулся. Его лицо было красным, а глаза блестели. Сичэнь задержал дыхание, боясь, что случайно дунет слишком сильно, и Цзян Чэн исчезнет. Сичэнь крепче вцепился в его руку, сжал ощутимо, но не больно. Цзян Чэн смотрел ему в глаза несколько секунд, а потом отвернулся. — Ты… — Цзян Чэн отвел взгляд, но Сичэнь видел его щеку, шею и губы. Цзян Чэн начал что-то говорить, но словно потерял силы. Он поднял сцепленные руки, касаясь пальцев Цзян Чэна невесомым поцелуем. — Ты ужасен! Зачем ты делаешь это, еще и вслух! — Я хочу, чтобы ты знал, как ты волнуешь мое сердце, — Сичэнь бережно погладил его ладонь и протянул к своей груди. Сердце билось быстро, шумно. — Я так… так скучал. Я хотел нарисовать тебя, вспоминал твое лицо. Твои яркие глаза, мягкие губы. Сичэнь склонился к нему, целуя в уголок губ. Цзян Чэн сдавленно застонал, выдыхая. — Я буду целовать тебя всю ночь, — тише сказал Сичэнь, в этот раз сжал его губы своими с напором. Цзян Чэн замычал. — Буду гладить твое лицо и волосы, целовать твои губы, шею, плечи. Хочу разделить с тобой дыхание, потеряться в твоем запахе. Губы Цзян Чэна тряслись. Он и сам дрожал, но вернул взгляд, позволяя Сичэню любоваться собой. — Ты ужасен. — А ты прекрасен, — улыбнулся Сичэнь. Он не просил Цзян Чэна, чтобы тот сказал ему что-то хорошее — он видел его попытку, от которой его начало лихорадить. Цзян Чэн попытался! Он сказал Сичэню немного, но этого было достаточно, чтобы Сичэнь растворился в своем желании. — Я сделаю все это. Мы сделаем. Но не сейчас, — Сичэнь еще раз поцеловал его руки, расправил пальцы, касаясь губами самых кончиков. Они вдруг сжались, цепляясь за пальцы Сичэня, притягивая их и его самого. Цзян Чэн выругался, оплел руками шею Сичэня и шумно выдохнул ему в рот. Сичэня больше не трясло так, как раньше. В руках Цзян Чэна он мог расслабиться. Он хотел сказать еще столько всего, но сейчас ему было необязательно сдерживать это в себе.