Священная война

Она пришла к нему на исходе полной луны, когда перевертыши в лесах последний раз исполнили свою заунывную песнь. – Я хочу мести, – голос ее дрожал, глаза горели яростно, а кулаки сжимались так, будто в мыслях своих она уже давно находилась на поле брани. Бог войны, едва-едва отрыдавший свою потерю, был сумрачен и утомлен. Он лишь мельком взглянул на ту, что пришла к нему с просьбой, и вновь закрыл глаза, отказываясь шевелиться. Тьма клубилась у его ног подобно адскому псу с тремя оскаленными пастями, и капли той тьмы, падая на камни у подножия божественного трона, прорастали цветами зла. – Ты опоздала, Габриэль, – подал голос бог, когда понял, что гостья уйдет не скоро. – Аматэрасу уже закрыла врата солнца, а Цукуёми выставил лунных воинов для защиты своих владений. Никто не пройдет сквозь них, ни смертный, ни божественный. – Ты трус, Арес, – Габриэль не двинулась с места, и яд сорвался с ее губ, подкрепленный уверенностью в правоте. – Ты мог бы призвать на помощь призрачное войско Гекаты, которое столь же успешно сражается при лунном свете, как и хваленые солдаты Страны Восходящего Солнца. В гневе Арес поднялся с трона, туман встрепенулся, обвиваясь вокруг ног. Молнии родились в руках бога, но смертная женщина не двинулась с места, несмотря на устрашающий вид хозяина Олимпа. – Так-то лучше, Арес, – сказала она, и одобрительные нотки сверкнули в голосе. – Ты и я – мы дадим империи новое название. Арес замер, взгляд его выражал интерес. Дымные псы у ног хранили молчание и копили яд. Габриэль улыбнулась, улыбка та была страшной. – Страна Мертвых.

* * * * *

Ночь еще не успела истаять росой на густой траве, когда войско, ведомое сёгуном Отомо домой после долгого перехода, оказалось взрезано чужими клинками, выкованными в кузницах севера. Никто не вспомнил про благородство поединков один на один, решавших исход битвы, потому что северяне не желали быть благородными: удары были точны и наносились исподтишка, а движения – смутны. Предводитель их бросался в самую гущу схватки, вертя тяжелым мечом, разрубавшим тела самураем напополам. Темные глаза его горели пламенем восьми огненных адов, в которых мучаются души, а губы изгибались в жестокой улыбке. Отомо велел своим людям отступать. Он чувствовал холод от проносящихся мимо лошадей, не ржущих и не рвущихся прочь, в то время кони его собственной армии сходили с ума. Отомо не знал, были ли это демоны, принявшие облик врагов с севера, боги, пришедшие покарать их, или что-то похуже, но он понял, что все потеряно, когда в бой вступила женщина с волосами светлыми, как само солнце. Она влетела в ряды самураев, и смерть предсказали ее резкие крики. Трезубцы в руках ее разили с быстротой молнии, зеленые глаза сверкали яростным огнем. Сёгун молча спешился, обнажая тёкуто. Прижался немеющими губами к холодной стали, не обращая внимания на то, что творилось вокруг. Следовало окончить эту схватку, так или иначе. Отомо закричал, вскидывая вверх руку с мечом, и воинственная дева обернулась на его призыв. Взметнулись светлые, неровно обрезанные пряди, хлестнули по зелени глаз. Сёгун не боялся. Ему минуло пятьдесят семь зим, и Эмма-о давно ждал его в свои объятия. Врата дзигоку сегодня были распахнуты особенно широко. Тёкуто не был предназначен для режущих ударов, как и те трезубцы, с которыми столь ловко управлялась воительница, забрызганная кровью сынов солнца. А еще тёкуто был слишком тяжел и неповоротлив, как и его хозяин, для этой девочки, во взгляде которой сверкала бесконечная одержимость победой, что наверняка достанется ей. Трезубец вонзился под ребра, и Отомо охнул, валясь на колени. Второй впился в шею, высасывая кровь. Воительница склонилась к умирающему сёгуну, ни тени сожаления не промелькнуло во взгляде. – Это тебе за Зену, – сказала она, и голос ее был полон черной злобы. Отомо не знал, кто такая Зена, но он был рад тому, что с его смертью свершится месть, и воины его останутся в живых. Он ошибался. Ни одного самурая не вернулось домой. Северные палачи сделали свое дело и растворились в подступившем ветре, унесшем их обратно в родные земли. Арес вытер свой меч о траву и поднял голову, ища взглядом ту, что заманила его сюда. – Я восхищен, – равнодушно сообщил он, когда Габриэль приблизилась, судорожно сжимая саи. – Ты никогда не хотела убивать, что изменилось теперь? Она стала прекрасным воином, не заметил бы это лишь слепец, и Аресу безмерно хотелось заполучить ее в свои руки. Теперь, когда Зены нет рядом, миру нужен новый лидер. Габриэль пожала плечами. – Кто-то не хочет убивать, а кто-то – умирать. Но это случается. И больше она не проронила ни слова. Арес, уносящий ее домой, лишь радовался всей своей черной душой, глядя в сверкающие яростью глаза. Ярость – надежный соратник для бога войны. Пусть она никогда не пройдет.

* * * * *

В залах Олимпа пустынно. Бессмертные не любят подолгу сидеть на одном месте, и только Арес, мрачный и задумчивый, по-прежнему смотрит в Око Богов, водя пальцами над поверхностью воды. – Десять лет, – шепчут его губы. – Мы правим с тобой десять лет, Габриэль. Отражение воинственного барда дрожит, будто слова могли как-то задеть воду. Божественный отклоняется назад, Цербер встает у его ног во плоти, скаля ядовитые клыки. Змеи обвивают его лапы и хвост, но Аресу нет до них дела. Ярость сгубила ее. Выжгла изнутри, заполнила тьмой сердце, заползла в разум. Они вели за собой армии, вытаптывали земли, губили народы, отравляли реки. Аресу радостно было смотреть, с каким фанатизмом Габриэль отдавалась делу всей его жизни, и радость эта делала его слепым. Тем, кто пропустил момент, когда глаза Габриэль опустели. Саи ее все еще разили без промаха, рука была тверда, а душа – черства. Месть за смерть Зены переросла саму себя и выплеснулась куда-то далеко. Война стала делом жизни, война за священное право богов властвовать на этой земле. Воин и любовница воина рука об руку делали то, за что Зена, будь она жива, прокляла бы их. Но Зена была мертва, и ни в одном из загробных миров души ее не нашлось. Отчаяние от бесплодных поисков опустошило сердце. Габриэль нуждалась в том, чтобы найти нового бога, которому она станет служить; новое дело, которому она станет отдаваться сполна. И она отдалась тому божественному, что всегда было рядом. Война стала ее новой религией, а Арес – тем, кому она приносила жертвы. Служба ее была безукоризненной, бессмертный был доволен. И Цербер, перебравшийся на Олимп, не испытывал нехватку костей. Аресу все равно, что теперь горит в глазах его воительницы: ярость ли, усталость или пустота. Пока она становится перед ним на колени, прося о благословении, пока ведет в бой бесчисленные армии, сотканные из воспоминаний о будущем, пока легкие ее на выдохе сплетают имя Ареса – все идет по плану. Только иногда, устав от бряцанья оружия, смыв с себя дорожную пыль и смочив пересохшее горло глотком вина, светловолосый воин забирается в постель бога, застланную алым шелком. Арес забирает ее в объятия, закрывает спиной от призраков, наполняющих Олимп, и занимается с ней тем, о чем они никогда не вспоминают при свете дня. Обнаженные тела сплетаются в схватке совсем иного рода, и это – отдых для них обоих. А после они лежат, иногда – вместе, но чаще порознь. И один-единственный призрак встает перед их глазами укоризной. В тот же момент в него летит сай, брошенный левой рукой, потому что правая ноет от старой травмы, и принимается клубиться ядовитый туман. Призрак покорно исчезает, Габриэль встает и уходит к себе, не говоря Аресу ни слова. Уходит, чтобы завтра вновь сорваться в бой. И, быть может, не вернуться.