ванильное мороженное, молочный шоколад.

У ларька нет ни вывесок, неоновым отливом пожирающих серый воздух, ни кричащих реклам, нахваливающих свою червивую продукцию, ни перечня того, что с улыбкой достанут из-под черной вуалью дребезжащего холодильника, нежно затолкают в глотку, чтобы тошнило и текли кровавые горячие слезы. Зато был ледяной голос улыбчивого продавца, белым шумом отдававшимся в абсолютной тишине. Изначально, сгорбившиеся толпы проходили мимо. Скелеты несли себя, обтянутые своей и звериной кожей, грузно вздыхали, спотыкались о нелепые ноги. Падали, жалобно плача и ворочаясь в пыли. Они косо, с зарождающимся желанием смотрели на неизвестный, кажущийся враждебно приветливым ларек. Вокруг смеялись зеркальные многоэтажки, ревели от тяжести металла машины. Город был живым в своей смерти, построенным на крови и плоти, любезно купая в них своих жителей. Мучительно долгие годы он рождал себе новых рабов, манил их к себе из туманной, дикой, не открытой «заграницы», о которой шептались мысли жителей, боясь мечтать вслух. Ларек же вырос всего за одну ночь. Никто не видел как подвели электричество, как взрывая горящий асфальт приехал грузовик с товаром. Он вырос словно гриб-паразит, словно сырость, ползущая по стенам после дождя. Провода уходили в землю и вели в никуда. Первая овечка отбилась от стада учуяв манящий аромат горячего шоколада. Облизнулась, поправила сползающие с таза брюки и порылась в рваных карманах, ища деньги. Нашла. Мутные глаза беспокойно бегали то к блеску крышек мармитов, то к такому же яркому блеску кожи продавца. Словно они сделаны из одного материала. Словно они идентичны. А потом он заговорил. Овечка зачарованно ловила воздух ртом и мозг ее, крошечный, хрипящий на смертном одре и таящий на Рубиконе сознания молитвы неизвестному, несуществующему для него божества, все больше и больше утопая в кислоте идиотизма своего хозяина. Глаза ее налились кровью. Капала на воротник грязная слюна. Овечка до одури желала того, о чем не имела понятия. Вкрадчивый голос говорил незнакомые слова. Она блеяла в ответ нечто примитивное, еле различимое и до тоски очевидное. Тянула копыта. О них звонко бились монеты. Холодные руки механическим быстрым движением вырывали их, звенели под вечной ночью прилавка. — Что вы выбрали? Голос скрипел, оглушал и еще долго бродил возле ушей писком комара. Овечка морщила нос, глупо била голову копытами. Гудел ее череп, гудели связки, пытаясь создать одну единственную мысль. — Мо-ро-жеее-но-еее. — по слогам разжевала она, смакуя каждую часть вместо сладости. В нетерпеливом глотке дернулось горло. Холодильник обжег руки, брызнул от ветра кипящий шоколад, соблазнительно стекающий по лакомству вкуса ванили. Все тем же движением стали была стерта блестящая капля. Осталась лишь девственная чистота прилавка.

***

Размножалась очередь, росла, уходя в бесконечную даль. Она давила горизонт своей костлявой массой, в нетерпении сжирала многоэтажки. Огромное смердящее потом и возбуждением стадо овец. Они рождались здесь, учились ходить, сношались и умирали, не дождавшись своей очереди. Костлявые, в нелепых костюмах и платьях, с детьми, стариками, визжащими псами. Их непонимающий, но уверено смотрящий в ничто невинный взгляд отчаянно искал опору. Находил лишь чужой задавленный толпой скелет. Овцы в безумном желании ржали, жрали, плевались. Бесперебойно говорили, словно старое заевшее радио. И как один повторяли: — Мо-ро-жеее-но-еее. Как один рассасывая слоги, будто вишневую конфету, каждую букву, будто сахарный синий леденец, прилипающий к зубам. Железный человек из темноты улыбался кусачей улыбкой, пожирая овец глазами. Вокруг ларька возрос железный каркас и неизвестные механизмы одиноко бродили сквозь кварталы однотипных домов. Костюмы не весели на овцах, на их безликих костях и плешивой шерсти. Они прилегали плотно, почти расходясь в некоторых, особо упитанных местах. Красные морды довольно облизывались, получая оплаченное угощение и ноги их несли обратно в самый конец бесконечной очереди. Чтобы вновь повторить наслаждение. Чтобы вновь окунуться в маленькую анархию домашнего ада. Засохла капля шоколада. Под ней укрылся муравей, бессильно мотая лапками и веря в то, чего никогда не будет. Аппетитно хрустит панцирь ползущего у мармитов жука. Чье-то грязное копыто нарочно раздавило его, подгребло к себе и ловко закинуло в рот. Продавец похвально кивнул. Вечер никогда не заканчивался.

***

Трещали швы, летали вместо мух пуговицы. Под негреющим солнцем, лениво заходящим куда-то за горизонт, но за сотню лет так и не сдвинувшегося, не вздохнувшего, горела двойная плоть. Сначала чужая. Содранная под крики своих хозяев, оставленных истекать кровью и умирать возле фонящей теплым мусором помойки. После без приправ румянилась своя. Воздух заполнил запах свиного стейка. По толстым рылам тек пот и слезы. Свиньи визжали свои требования у разросшегося мицелия ларьков. Новые очереди, все так же заполоняющие горизонт и атмосферу, рождались из земли. Звенели кости мокрых, в материнской слизи новорожденных овечек, с завистью посматривающих на толкающихся свиней. Уже без одежды. Больше не налезала. Вот-вот и они станут такими же жирными и вкусными. Отскакивали монеты от толстых животов. Свиньи давили овец, жалостливо блеющих что-то в предсмертном хрипе. Монотонный голос заменил воздух, стал раскатом грома и ударом последующей молнии, за которой навзничь падали больше не сверкающие, не привлекающие и не заманивающие в свой внутренний бурлящий мир зеркальные многоэтажки. Стал бурей, в которой тонули корабли новопоселенцев, больше не мечтающих оказаться в солнечном, обещающим прекрасное далеко и прекрасное близкое городе. От многолетнего домостроя верховных тиранов на жертвах ни осталось ни следа. Кроме паразитирующих ларьков. Стекло и пыль развалин города лезли в глаза. Теперь жители действительно плакали кровью. Черной, стухшей, плавящей кожу кровью. — Мо-ро-жеее-но-еее. — визжали они, заливаясь смехом на грани хрипа. Мягкий, аппетитный розовый жирок под подбородком душил и вибрировал. Молодые поросята, налитые кровью и жирным, почти вязким материнским молоком кричали громче всех. Порой даже громче монотонных голосов, наблюдающих из каждого угла. Они плакали. Орали. Топали ногами и просили больше, еще больше, пока уже не получали с десяток текущих порций, еле помещающихся в крепко, с жадностью сложенных нечищеных копытах. Хрустящая корочка молочного шоколада, до одури сладкого и соблазнительного, скрывающая приторный оттенок ванили пломбира. Никакого выбора вкуса. Никакого выбора глазури. Только установка, только то, за что заплатили огромную сумму, с уходящими нолями за поля чеков. Огромные рты, полные гнилых зубов. Они открывались, словно червоточина и вот-вот очередная овечка, так и не успевшая стать жирной и привлекательной для ларька свиньей летит в прожорливую глотку вместе с мороженым. Манящий запах шоколада выталкивал жженую плоть. Расширялись зрачки. Это был их законный наркотик. Сахар, вводящий в экстаз и безумие, дающий сил. В коробках с шоколадом закопошились мясные личинки мух. Трудолюбивые муравьи доедали чужие кости в морозильнике, в панике шевеля усиками. Мороженное смешалось с грязью и слюной, таяло, пачкая стойку. Одинокие механизмы были на половине пути к своим ларькам. В их глазах горели красные лампочки, а множество проводов, заменяющих мозг, знало лишь одну команду.

***

Смердило тухлым мясом. Вздутые шарики жира кипели под луной. Сваленные в одну гору они стали Эверестом, нависающим над впервые пустующими ларьками. Стих гул очередей. Исчез приветливый мертвец за прилавком. Лишь тонкая игла механизма лопала жировые шарики и огромная рука с любовью собирала ароматный жир и фекалии в огромный чан. Её хозяин весело свистел себе под нос колыбельную для мертвого города. — Мороженое!