Подарок

Рождество. О сколько всего было в этом слове! Буквально витающая в воздухе атмосфера праздника, походы по магазинам с друзьями и любимым, ивыбор подарков, милых коробочек и смешных бантов, красноречивые слова за столом после бокала-другого, запах цитрусовых на столе, аромат мяса, смех, фейерверки... Для каждого это слово по-особенному отзывалось в сердце, невольно заставляя улыбаться от воспоминаний прошлого или предвкушения грядущего празднования. Для всех. Но не для Джисона. Он сам не мог понять, в какой момент перестал как и все с трепетом ждать Рождества, заглядываться на гирлянды и прокручивать в голове список подарков, которые нужно успеть купить. Казалось, что в какой-то момент в нём просто умер ребёнок и вся эта предпраздничная суета стала для него обычной рутиной. Хуже того, начинала раздражать. Украшение комнаты не чтобы поддержать Рождественскую атмосферу, а потому что на украшении общежития настояли ребята, а Чонин слишком хорошенький младшенький, которому отказать в помощи выше его, Джисона, сил. Рыскать по интернет-магазинам и ломать голову не столько из-за желания порадовать своих друзей (хотя это, само собой, тоже), сколько из-за того того, что получить подарок и не дать ничего взамен будет как-то неловко. Участвовать в организации праздника и кричать поздравления просто потому что так надо. Надо всем вокруг, но не ему. Если честно, всё, чего хотел Хан после всей этой суеты — просто отдохнуть. Завешать тёмными шторами окна, объесться и хорошенько отоспаться. Желательно вообще в тишине. Чтобы ни криков, ни салютов... только он и любимые тайтлы аниме, которые он готов пересматривать раз за разом. В конце концов, пришлось переступить через себя и попробовать поговорить с мемберами. Ему удалось даже договориться, чтобы ему ничего не дарили и позволили хотя бы в этом году провести Рождество так, как хочется ему. Пришлось, конечно, знатно послушать ворчание и негодование, но хотелось верить, что не зря. Может, если он разок отдохнёт от этой суеты на пустом месте, сможет заново «разбудить» в себе ребёнка и как и раньше утром бежать к ёлке, чтобы вместе распаковывать гору подарков? Кто знает. Вечер пятницы. В общежитии как-то слишком тихо. Что, впрочем, неудивительно, учитывая, что все нашли себе занятие. Чан как обычно пропадает в студии; Чанбин утащил Сынмина за покупками, утверждая, что ему непременно нужна его помощь; Минхо с Феликсом гремят посудой на кухне, о чём-то увлечённо беседуя. Больше всех, наверное, занят Чонин: притаившись на кухне, он терпеливо ждёт, когда хёны закончат с приготовлением своих шедевров, похвастают этим в баббл и он сможет умять побольше, пока не пришли остальные. Кажется, от безделья только маются Джисон и Хёнджин, нагло занявший кровать Чонина. Разговор как-то не клеился. В итоге Хан скучающе листал ленту, не замечая, как с соседней койки неловко покусывая губы его профиль рассматривает друг. «Даже сейчас похож на чёртово произведение искусства», — думается Хвану, и он сам удивляется своим мыслям, тут же багровея на глазах. К счастью, Джисон слишком увлечённо залипал в телефон, чтобы заметить. Хотя, скорее, чтобы не залипать на растрёпанное чудо в паре метров от него. О том, что между ними что-то происходит, знали все. Трудно было не заметить все эти неловкие шутки друг над другом, игры в гляделки, неловкие улыбки. А после того, как Хёнджину пришлось на время быть отстранённым от деятельности группы из-за слухов, всё стало ещё очевиднее. Потому что Хан был рядом. Всё время. По-прежнему шутил, но теперь даже не пытаясь задеть его. Выслушивал его, не давал опустить руки и помогал снова поверить в себя. Что его по-прежнему любят и считают частью группы. Что он всё ещё часть их большой семьи. После того затишья они очевидно стали ближе. Джисон слишком привык быть рядом, Хёнджин — чувствовать поддержку и свою значимость. А мемберы всё также подмечали то, как они ловят взгляды друг друга, эти их смущённые перешёптывания, «случайные» касания даже перед камерами. И, конечно, то, что никто из этих двух очевидно влюблённых идиота никак не решался пересечь черту. Но в их отношения не вмешивались. «Не маленькие, разберутся» — таково было коллективное решение. Так что мемберы упрямо продолжали играть в великих и слепых, позволяя своим друзьям самостоятельно разобраться в том, что между ними происходит. Кто знает, может, хотя бы сегодня они смогут уяснить эту недосказанность между ними? — Не хочешь выпить? — нарушает тишину Джисон. Хван от неожиданности сначала дёргается, но с предложением тут же соглашается. Рюмка. Ещё одна. И ещё... Пить пришлось вдвоём, причём во внезапно опустевшем общежитии. Вот уж совпадение, стоило Джисону предложить остальным присоединиться к их культурному вечеру, как Минхо, переглянувшись с Феликсом, внезапно вспомнил, что хотел вместе с Чаном провести трансляцию. Ликс же расстроено сообщил, что Чанбину оказалось мало Сынмина для похода по магазинам, поэтому он вынужден оторвать сопротивляющегося Чонина от поедания их с Минхо стряпни и отправиться друзьям на выручку. «Совсем уже с ума сошли с этими вашими праздниками», — думается Хану, но, впрочем, останавливать их он не решается. Соджу уже совсем не дерёт горло; наоборот, теплом разливается внутри и помогает забыть обо всём. О стеснении — в том числе. Сначала шутки Джисона становились всё неприличнее, смех Хёнджина — громче. С каждым глотком они садились всё ближе и ближе, пока голова Хвана чудом не очутилась на плече своего сегодняшнего собутыльника. Кто же знал, что его плечи окажутся такой удобной подушкой? Жестковато, правда, но с его регулярными свиданиями с качалкой это и не удивительно. — Может, ляжем? У меня начинает кружиться голова. — Ты слишком удобный, Хан-а, — сонно тянет Хёнджин, только сильнее пальцами цепляясь за рукав футболки. — Тогда можешь просто лечь на меня. И вот они уже лежат в комнате Джисона и Чонина. Вдвоём. В полной темноте. И от осознания того, что Хан правда разрешил ему полежать у себя на груди — на этой мощной, идеальной, мать его, груди! — у Хёнджина оглушительно пляшет сердце. Кажется, он даже начинает трезветь от внезапно нахлынувшего волнения. Он на всякий случай задерживает дыхание, попросту не зная, куда себя деть и как окончательно не поддаться панике. Но Джисон словно и не замечает этого: лежит, прикрыв глаза и согревая спину Хвана своей рукой. Вскоре и Хёнджин успокаивается, и стоит чувству неловкости улетучиться. как вся комната ему сейчас кажется самым уютным местом, несмотря на царящую в ней темноту и тишину. Сначала даже не хочется нарушать этот момент давно терзающим его вопросом, но он понимает, что более удобного случая он уже не найдёт. — Хан-а... а что ты хочешь на Рождество? Джисон шумно вздыхает, вынуждая Хвана невольно сжиматься в комочек. Он знал отношение друга к этому празднику. Знал, но не мог не спросить. Потому что для него Рождество ещё было слишком важным событием. Вообще зима казалась ему удивительно прекрасной, начиная от первого снега, игр в снежки, горячего какао в холодные вечера и заканчивая торжественным застольем, обменом подарками и оглушительными салютами. И то, что кто-то не ждёт Рождества — такого чудесного для него праздника — с таким же трепетом, как-то даже не укладывалось в голове. — Ничего не хочу, — сонно бубнит парень, и даже не видя его лица Хёнджин может поклясться, что он нахмурился, — вообще нет рождественского настроения. Снова молчание. На этот раз тишина кажется давящей уже для Джисона, а когда Хёнджин начинает подниматься, настаёт его очередь паниковать. Он обидел его? Теперь он уйдёт и оставит его тут одного? Что ему стоит сделать? Пошутить, не позволить уйти, прижать к себе или...

Щёлк.

Комнату заполняет мягкий тёплый свет от гирлянды, которую тут и там накидал Чонин, чтобы старшие отвязались от них с Джисоном насчёт декора. Свет от неё совсем слабый, но его достаточно, чтобы Хан мог разглядеть лицо напротив. Глаза, в которой огоньки от гирлянды сверкают не хуже звёзд в ночном небе. Губы — такие красивые и нереальные, что научись Джисон рисовать, непременно бы сначала нарисовал их. Улыбку, благодаря которой он на удивление быстро успокоился и расслабился. Выбившиеся пряди, которые он тут же осторожно убрал за ухо и так и застыл, не в силах убрать руку. — А теперь? Появилось? — продолжая улыбаться, спрашивает Хёнджин. Они смеются. Хван снова ложится на своё законное (хотя бы на сегодня) место, Джисон вновь накрывает его спину рукой и вместе с этим возвращается чувство уюта. Не удержавшись, Хан начинает мягко поглаживать друга по спине, от чего тот готов прямо тут растечься довольной лужицей и уснуть. Но он не поддаётся сну, вспомнив, что так и не дождался ответа. — Хани, я серьёзно. Я выбрал подарки практически для всех! Это не дело. Я ничего не хочу взамен, но ты без подарка не останешься. Джисон снова вздыхает, второй рукой начав играться с волосами парня. Несмотря на то, что он был искренен в своих словах и правда не хотел ни подарков, ни шумного праздника, осознание, что Хёнджину так хочется его порадовать, приятно грело душу. И даже сразу и не скажешь, дело это в том, что Хёнджин весь такой очаровательный, или в том, что он стал для него так дорог. Слишком дорог. — Практически для всех? — снова пытается увильнуть Джисон, — а для кого ещё не придумал? Хёнджин на время затихает. Мнётся, жуёт губы и сминает ткань несчастной футболки своей «подушки», словно стесняясь своих дальнейших слов. Джисон это замечает. Но не торопит. Он знает: Хвана нельзя торопить в такие моменты, он сам всегда рассказывает, когда готов. Не важно, нужно ему признаться, что это он в одиночку съел львиную долю припасенных сладостей или что период вне деятельности группы дался ему так тяжело. А Джисон как и всегда готов ждать, сколько потребуется и просто быть рядом. — Для себя... — наконец, выдаёт парень. И тут же начинает оправдываться, будто признался в чём-то странном: — нет, ну а что? Праздники — это круто! Нужно не забывать и себя радовать вообще-то. И вообще... Хан ничего не отвечает. Только снова беззлобно смеётся, продолжая гладить его спину и волосы. И Хёнджин не может не ответить ему смущённым смешком, несильно стукнув его по груди. Мол, знай наших, хохочет от мне тут! — Хммм... не знаю даже. Не думал об этом. А если я попрошу тебя? — спустя пару минут молчания, чувствуя, что Хван так просто не отстанет, тянет Джисон. По комнате снова проносится их тихий смех. Хёнджин перекатывается, ложась рядом, чтобы видеть лицо мистера-я-не-люблю-Рождество. Кровать неожиданно оказывается слишком узкой для них двоих, и Джисону даже приходится ловить его за талию, чтобы он не упал. И конечно же он не может убрать руку, даже когда Хёнджин пододвигается поближе. Для его же безопасности держит, разумеется! — А жопа не слипнется? — усмехается Хван, не в силах оторвать глаз от лица напротив, — тебе с каким бантом? И где повязать? — Хочу красный. Большой такой. И чтобы удобно снимался. Снова слабый стук по груди и тихий смешок. Они продолжают перекидываться шуточками, дразнить друг друга, показывают друг другу языки и в целом ведут себя, как два школьника. Два влюблённых друг в друга школьника. Как давно это между ними происходит? С того момента, как Джисон оказался тем самым, кто оставался с ним до конца, выслушивал его бесконечные клятвы, что его оклеветали, всё также гладил по спине и позволял ему плакать себе в плечо? Когда Хёнджин начал безоговорочно ему доверять? Или с коронного «танцуй лучше - рэпуй лучше»? Они сами не знают. Им хорошо, когда они рядом — вот и всё, что для них было совершенно очевидно. Хотя, подождите, было ещё кое-что... «Я хочу его поцеловать». Хёнджин замечает тяжёлый взгляд на своих губах, отчего инстинктивно облизывает их и чуть не давится воздухом, когда видит, как темнеют глаза напротив. Проделки алкоголя? Ему всё это чудится? Или пора уже, наконец, перестать не замечать очевидного и переступить эту придуманную ими же черту? Джисон находит взгляд Хвана, и в его глазах читается немой вопрос: «могу я?...». Хёнджину не нужно слов. Он только коротко кивает и поддаётся навстречу, зажмурившись. Поцелуй, сначала такой робкий и невинный, постепенно становится жадным и каким-то отчаянным. Словно остановись они хотя бы на мгновение, и всё рассыпется, будто и не было этого вечера никогда. Остервенело сминая губы друг друга, переплетаясь языками так, словно от этого зависела их жизнь, они то и дело забывали дышать. И уже не ясно было, от чего идёт кругом голова: переполнявших их эмоций, банальной нехватки воздуха или это передаёт им привет алкоголь. Скорее, второе; каждый был готов поклясться, что скорее потеряет сознание, чем разрушит этот момент и отпустит. Только лишь когда Джисон нечаянно слишком сильно прикусывает губу любимого и слышит тихий стон, эта «схватка» прекращается. Хван туманным взглядом вопросительно смотрит на нависшего над ним Джисона. А тот, кажется, вот-вот начнёт дрожать от волнения. Он сделал что-то не так? Хёнджину было больно? Нужно уже выпрашивать прощение? — Всё в порядке, — догадавшись, в чём дело, отвечает Хёнджин. И в подтверждение своих слов улыбается самой мягкой улыбкой, на которую вообще способен. Джисон в ответ тоже улыбается влюблённо, снова припадая к зацелованным губам. На сей раз он куда осторожнее, нежнее. И от этой нежности хочется плавиться бесконечно. Парень падает рядом, носом зарываясь в смольные волосы и переплетая пальцы. Отдышаться всё ещё сложно, унять сердце — ещё сложнее. — Хёнджин? — хрипло шепчет Джисон, словно боясь нарушить интимность этого момента. — М? — утыкается любимому в шею Хван, чувствуя, как нервно сжимают его ладонь. — Я серьёзно. Ну, про подарок. Я хочу... нет, не так. Пальцы сжимаются ещё сильнее. Хёнджин молчит. Поступает точно также, как всегда делал Хан: не торопит, даёт собраться с силами и просто терпеливо ждёт, словно это не он сейчас готов сознание от волнения потерять. Понимает, как иногда сложно сказать то, что ещё секунду назад так вертелось на языке. Да и должен же кто-то из них уже сделать решающий шаг, если всё ясно даже им (не говоря уже про ребят, которые, кажется, готовы были насильно повести этих двоих под венец). Джисон решился первым — флаг ему в руки. — Хван Хёнджин. Ты мне нравишься. Нет. Я люблю тебя. Очень. Понимаешь? Ты... будешь... ну. Кхм Хёнджин всё-таки не выдерживает. Снова тянется к таким любимым губам, оставляя влажный поцелуй. Джисон смотрит растерянно, но внутренне благодарен, что ему облегчили задачу. — Да, Хан Джисон, я буду твоим парнем. Но ещё раз будешь так серьёзно со мной говорить и я тащу тебя в ЗАГС. Понял? — Понял, Ваше Высочество, каюсь! Снова влюблённый смех. Тёплые объятия, тихие разговоры о том, что ребята что-то припозднились, шутки про уснувшего в студии Чана... И неверие в происходящее. Вместе. Теперь они — пара. Теперь можно безнаказанно засматриваться на своего парня. Можно целовать эти губы. Засыпать на его груди и чувствовать, как он поглаживает тебя по спине. Прямо как сейчас.

***

Дверь тихонько приоткрывается, запуская в комнату полоску света и сразу несколько пар любопытных глаз. Минхо и Феликс тянут губы в улыбке, довольно переглядываясь. Игнорируя удивлённое перешёптывание, Минхо закрывает дверь, оставляя уснувших в обнимку голубков в покое. Пускай наслаждаются моментом и отдыхают, утром всё равно придётся краснеть от расспросов двух котов, слишком долго ждавших, когда эта гей-драма придёт к логическому завершению. Счастливому концу, если быть точнее. — Я же говорил, что сработает, — довольно под нос мурлычет Феликс, ещё раз обмениваясь с Ли-старшим взглядами. Сложившейся ситуации, кажется, не рад только Чонин, которому и зайти неловко, и спать на диване как-то не хочется. — Минхо-хён, можно я буду теперь жить у вас?... — Пустим пока переночевать, а потом посмотрю на твоё поведение.