Капут-мортуум, или Шахназарская красная

Хуй, нарисованный на боку мольберта, был выполнен в аккуратной, выдержанной манере профессионала. Одинаково ровные окружности яиц и топорщащаяся смелым росчерком залупа. Очевидно, такое мастерство в выполнении даже столь незамысловатой фигуры не достигается единомоментно, это результат длительных и трепетных тренировок. Насмотревшись на творение, Альбедо посмотрел в удаляющуюся спину его творца. Спина налетела на подиум, дернулась, торопливо извинилась и в следующую секунду скрылась за дверью мастерской. Ну надо же. А кто, собственно, позволял этому новому натурщику такие вольности? Подумав так, Альбедо заклеил хуй куском малярного скотча со своим именем. *** Он был достаточно высоким, во всяком случае, поднимался на подиум одним шагом. Носил высокие черные ботфорты с самодовольно блестящей окаемкой носков, которые он выставлял на край подиума и нет-нет да и маятнично покачивал правым. Черты лица тонкие и подвижные, от чего мимолетные выражения меняются, как расползающиеся трещинки на поверхности едва-едва подернутой льдом лужи, когда чуть-чуть, постепенно переносишь на нее вес краешка подошвы. Чуть вздернутый аккуратный нос и постоянно ухмыляющийся одним уголком губ рот рисовали на лице вечно лукавое, насмехающееся выражение. Пока натурщик устраивался поудобнее на скрипучем стуле и поправлял прическу, перед глазами Альбедо туманно строились картины того, как бы он хотел изобразить этого франта так, чтобы образ врезался в изменчивую, трудноуловимую реальность острым осколком материи. Конечно, он понимал, что конечный результат на его холсте будет отличаться от представления, которое он сейчас пытается в него заложить, и потому, что ему еще не хватает мастерства и опытности профессионального художника, и потому, что представление всегда будет вне категорий его ловких мазков и теории светотени, но все же… Правая рука тянется за глауконитом, и Альбедо становится не до абстрактных мыслей. *** После положенных трех сеансов живописи натурщик подходит к его мольберту, Альбедо удивляется, но лишь немного. Вопросительно приподнимает брови. -Как, получается? – натурщик улыбается. -Пока еще рано говорить,- бросает Альбедо, чувствуя, как легкое удивление перерастает в сильное любопытство. Чаще всего натурщики немногословны, если не брать в расчет чудаковатых старушек, которые в перерыве, не дай бог тебе встретиться с ними взглядом, понесутся выбалтывать тебе всю свою биографию вплоть до того, от чего блевала в 37 году кошка соседки. И хорошо еще, если такой болтушке не захочется пойти с аудиторией на контакт прямо во время позирования. Но никто на памяти Альбедо никогда не интересовался успехами студентов, разве что под конец постановки некоторые восхищались, «как же это здорово я у вас получилась/ся». -По-моему, вполне недурно,- странный натурщик бесцеремонно подлезает вихрастой головой под локоть Альбедо и изучает взглядом его рабочее место. Альбедо кисло смотрит на едва размеченный глауконитом основной холст и на несколько отдельных цветных эскизиков, смотрящихся весьма неказисто. -А вы что, рисуете? -Нет, почему? – натурщик невозмутим, как кот. Опершись о его мольберт, он не глядя стаскивает с его подставки угольный карандаш, рисует на податливом дереве пресловутый хуй, оставляет карандаш и, больше не глядя на Альбедо, уходит пружинистой походкой. Ебанутый. *** Назавтра Альбедо, конечно, не спрашивает, что сподвигло натурщика на порчу имущества академии. Мало ли какие у него тараканы. В отделе натуры особенно на психическое здоровье не тестируют, да и вообще избирательностью не отличаются. Можешь и готов позировать и принес все нужные документы? Готов, пиздуй. Но интересно, что привело сюда конкретно этого парня. На вид ему столько же, сколько и Альбедо и его однокурсникам, ну, может быть, на год-два больше. Тоже студент? Но позирует в дневное время? Студент заочки? Безработный богатей, которому просто скучно? Едва ли, несмотря на очевидные франтовские замашки, сквозящие в повороте корпуса, в мимике, в угле, под которым он закидывал ногу на ногу, он не походил на ребенка олигархов. Да и тоже мне развлечение, позировать за копейки толпе студентов. Натурщик не надевал наушников, как делали некоторые особо скучающие, сидел просто так. Альбедо вольничал, так что ему самому часто приходилось позировать коллегам, и он знал, что просто по приколу таким заниматься едва ли станешь. Тогда…деньги? На особенно нуждающегося тоже не смахивает. Хотя, с другой стороны, откуда ему, Альбедо, знать. Да и зачем? Его дело сейчас – компановка портрета, и больше ничего. Отогнав от себя навязчивую мысль о том, что натурщик сейчас, кажется, наблюдает за ним своими красивыми глазами, отсвечивающими церелеумом, Альбедо сильнее сжимает кисть. На сегодняшнем сеансе он почувствовал, что его напрягает то, как натурщик смотрит. Обычно взгляды моделей бывали застывшим, сохраняющими выражение терпеливой спокойной серьезности, иногда – отвлеченной задумчивости. Глаза же этого словно замирали так, будто кто-то жал на паузу в середине его движения, и он вот-вот должен его продолжить, но почему-то не продолжает, завязнув в густой патоке пространственного искажения. Альбедо даже несколько раз оглянулся, чтобы убедиться, что реальность не застопорилась и что он не единственный оставшийся в состоянии дышать и двигаться. Нет, все в порядке, движения остальных студентов за мольбертами, да и то, что иногда натурщик все-таки моргал – неторопливо, по-кошачьи – убеждали в обратном. Вот и сейчас – левое веко падает на частокол нижних ресниц (ресницы у него густые, заметные, красивые), как галька в ручей, тяжело и точно. Альбедо кажется, что, когда оно поднимается обратно, натурщик подцепляет его самого острыми прицелами своих приятно холодящих зрачков, как будто он, Альбедо – бабочка в альбоме коллекционера или герой черно-белой комедии, прибитый к стене за ворот, чтобы главный протагонист успел уйти от погони. Впрочем, натурщик никуда не убегал и никуда не убежит еще почти две недели. Сидит здесь, на расстоянии пары метров и ухмыляется. Кажется, действительно поменял ширину загадочной улыбки специально для Альбедо и смотрит прямо на него, хотя в начале постановки велено ему было смотреть на черное пятно лампы в дальнем углу мастерской. Что не так с этим парнем – совершенно непонятно. Или что не так с самим Альбедо. *** -Может, чаю? -Не откажусь! Боковым зрением Альбедо наблюдает, как загадочная модель ждет, пока вскипит чайник, пристроенный на заляпанную красками табуретку, вытягивает одноразовый стаканчик и наводит себе черную «Принцессу Нури». Он сейчас занят чисткой палитры и по-хорошему ему бы повернуться к мизансцене с чайником спиной. Недолго думая, это Альбедо и делает. Сейчас его беспокоят только движения тряпочки по заляпанному дереву. Не хватало еще, чтобы влетело от преподавателя за грязь в красках. Кто-то из студентов любезно передает натурщику коробочку с кусковым сахаром, натурщик любезно отказывается. -А как вас зовут? – слышит Альбедо отдельные фразы и невольно едва ли не шевелит ушами, улавливая их. -Кэйя, а вас? Кэйя. Голос кажется игривым и легкомысленным, но в сущности он довольно ровный, словно светская беседа строится абсолютно без участия Кэйи, как по заданному алгоритму. Осознав, что он в буквальном смысле подслушивает из страха и нежеления самому принять участие в разговоре, Альбедо краснеет. Как раз своими предательскими навостренными ушами. После этого погромче грохает палитрой об табуретку, чтобы самому себе неповадно было, и идет поправлять кошку над холстом, где потихоньку вырисовывались загадочно манящие черты лица этого подлого Кэйи. Идет, надеясь, что сам Кэйя этого всего не видит и не смотрит ему в неестественно напряженную спину. И чувствуя, чуть ли не зная, что – почти наверняка – он смотрит. *** За последующие три дня Альбедо машинально отмечал всю информацию о Кэйе, которая могла попасться в зону его восприятия. Работу выполнил – Альбедо, лично, цели и задачи исследования – неизвестны. Итак, он не опаздывает, но и никогда не приходит раньше, как правило, хлопает дверью мастерской (еще один факт – никогда не закрывает за собой дверь аккуратно, всегда позволяет ей свободно грохнуться об косяк так, что ударная волна едва не доходит до окон) в 11:28, за две минуты избавляется от пальто и взгромождается на подиум ровно в тот момент, когда время сменяется на положенные 11:30. Пальто иногда аккуратно вешает на соответствующий гвоздик, иногда (уже можно догадаться, что наглости ему не занимать) – на гвоздик, подписанный императивным «не вешать – для преподавателя!!», а иногда – бросает на стул в углу мастерской, и решение о том, какой же из вариантов предпочесть, вероятно, принимается сугубо исходя из того, какое у Кэйи сегодня было настроение. Какое именно у Кэйи настроение – сказать сложно, ни вечно по-чеширски усмехающееся лицо, ни какие-то иные признаки этого никогда не выдавали. Кэйе нравится хрустеть пальцами примерно 3-4 раза за сеанс, даже если они не очень-то пока и хрустят. Большим пальцем он при этом хрустит в самую последнюю очередь. В перерывах Кэйя куда-то исчезает, куда – непонятно. В столовой Альбедо его не видел ни разу, в курилке – один или два раза, когда он то ли оттуда уходил, то ли просто проходил мимо. Альбедо сделал предположение, что он может ходить в другую мастерскую или даже на другой факультет к кому-то знакомому, но это было что-то из разряда пальцем в небо. Кэйя позировал и на живописи, и на рисунке, так что в целом проводил в одном помещении с Альбедо 5-6 часов в день. Но на рисунке Альбедо стоял на другом натурщике – чуть сутулой старушке интеллигентного вида с соцветиями милых морщинок около глаз. Можно было бы сказать, что так просто получилось, но Альбедо в глубине души понимал, что просто – на хую короста. Он выбирал модель для рисунка сразу после того, как закончилась первая живопись и того, как загадочный натурщик походя нарисовал хуй на его мольберте. Это было нагло, вызывающе, беспрецедентно, в конце концов просто странно – и все же Альбедо просто это проигнорировал. Заклеенное малярным скотчем богохульственное изображение никак не напоминало о себе, скрытое от посторонних глаз, но Альбедо знал, что оно там есть – хотя ему казалось, что скорее чувствовал, словно тепло от невидимо открытого огня. Оно есть – он его не стер. Так вот, после совершенного Кэйей Альбедо бессознательно захотелось показать, что ему совершенно наплевать на любые выбивающиеся из рамок нормальных человеческих деловых отношений действия. Что ему до дерзкого натурщика и дела никакого нет, что он не думает о нем даже тогда, когда его же и пишет. Прежде всего для этого Альбедо даже не посмотрел на то, как Кэйя усаживается под лампу для рисунка, и незамедлительно присоединился к тем, что выбрал объектом своих каждодневных художественных извращений старушку, про которую было известно, что ее фамилия – Пин и что она увлекается домашним растениеводством. Теперь два сеанса в день он стоял спиной к Кэйе, ковыряясь с профилем старушки и иногда передергивая напряженными плечами от вездесущего ощущения, что Кэйя обжигает его сухим льдом своего остро-иронического взгляда. Альбедо понимал, что это глупо, что натурщику нет никакого смысла смотреть на него, а если бы тому и вздумалось свободно гулять глазами по мастерской, те, кто его пишут, одернули бы его и властным жестом карандаша указали бы композиционно верное направление взгляда. Но все же… Один раз, в момент максимального напряжения, когда от навязчивых мыслях о колющей рапире голубых радужек Альбедо не мог даже сосредоточиться на своей работе, он решился аккуратно обернуться и проверить. Проверка ожидаемо подтвердило то, что Альбедо начинает сходить с ума и параноить – все было мирно, все были заняты, положение Кэйи на стуле и, главное, положение его глаз не нарушали порядка. Обругав себя последним дураком и ебланом, Альбедо вернулся к своему планшету и на какое-то время успокоился. Относительно. Общая, не оформленная конкретным посылом идея об абстрактной опасности оборачиваться к Кэйе спиной и вообще обращать на него внимание подспудно не покидала кровотока. Как будто пытаешься пройти мимо плохо выдрессированного дикого зверя, не спровоцировав его, и стараешься не смотреть ему в глаза и не дышать лишний раз. Блять, ну и о хуйне же ты думаешь. Когда рисунок заканчивался, Кэйя вместе со своим проклятущим пальто исчезал моментально. Прощался в пустоту, грохал дверью и пружинисто уносился по гулкому каменному коридору в неизвестном направлении. Альбедо не знал, идет ли Кэйя домой или куда-то еще, и если идет, то едет ли на метро или автобусе, и если на автобусе, то с какой остановки и куда. Где и как существует Кэйя за пределами академии, Альбедо опасался и предполагать. Один раз он будто невзначай вышел из мастерской вслед за Кэйей и, остановившись у дверей, смотрел, как его подтянутая фигура колышется вдалеке узкого, размеченного кубами тусклого вечернего света коридора. Быстрые шаги прочь вырывали дерзкого и невообразимо притягательного натурщика из контекста его мира, и Альбедо оставался один на один с предстоящей парой анатомии или дополнительными набросками. И, что еще важнее, один на один с заклеенным угольным хуем на мольберте. *** -Вы не учитываете индивидуальных особенностей модели. Смотрите, сделали совершенно стандартизированное ухо… -Обратите внимание, нижние веки должны здесь быть почти совсем ровными… -Здесь бы облегчить, слишком массивно выходит… Преподаватель по рисунку двигался от студента к студенту и отдавал краткие указания, не имея ни малейшего представления о происходящих с Альбедо приступах конвульсивного непонятно чего. Они снова происходили –вероятно, из-за того, что в перерыве он случайно, как бы ни старался этого избежать, пересекся с Кэйей глазами – и тут же отвел их, опасаясь успеть увидеть, как выражение его изящного лица меняется, реагируя на его взгляд. Он словно заранее знал, что за изменения произойдут – уголок губ приподнимется, перманентная улыбка расширится и как бы персонализируется, вся, всем своим мощным светлым потоком устремится к одному адресату – Альбедо, и хваленые почти совсем ровные нижние веки тоже сократят дистанцию со своими верхними собратьями, в результате чего и без того угрожающий здоровью Альбедо прицел зрачков станет смертоносным. И Альбедо, конечно, этого не выдержит. Умрет на месте, опрокинется на свой мольберт марионеткой с перерезанными нитями, оставит на чистой бумаге пятно крови, сверкнув снайперски точно проделанным на груди отверстием, из которого приглашенный патологоанатом не извлечет ни единого грамма свинца. Альбедо безошибочно это чувствует – и потому отводит взгляд незамедлительно, не успевая обжечься. Не потому, разумеется, что ему не хочется умирать. И не потому, что не хочется шокировать стоящих рядом однокурсников и мешать их образовательному процессу, ведь подумать только, какая шумиха начнется вокруг вольнослушателя, умершего насильственной смертью прямо на занятии. И не потому, что не хочется напрягать патологоанатома и прочих специалистов – без которых по очевидной причине сложности постановки диагноза в таком исключительном случае дело, конечно же, не обойдется. Просто не хочется дать понять треклятому натурщику, что с ним, Альбедо, может произойти такое по вине одного взгляда. Нет, он, Альбедо, ни за что не допустит, чтобы он об этом знал. -Зачем уходите в черный тон, сгладьте… -Что же вы делаете с бровями, куда у вас пошли дуги? Смотрите… -А вот тут уплощаете очень… Зря, очень зря он, Альбедо, не встал на Кэйю в самом начале. В этом нет ничего такого, есть же студенты, которые пишут его на обоих постановках. Да, тогда бы ему приходилось постоянно сталкиваться с его смертоносными глазами с самого краткого из возможных расстояния, постоянно, еще два часа в день, самые долгие два часа в день. Приходилось бы играть с огнем постоянно, танцевать над горящей сеткой без страховки. Но – это было бы честно, это было бы благородно и смело. А он струсил и не решился на это, ну и обрек себя на постоянный страх нападения из-за спины, ощущение наблюдения и затаившейся за плечом опасности. Глупость, конечно, абсолютная. Но он даже нервно дернулся, когда к нему подошел преподаватель, так что тот удивился и напомнил, что не кусается и просто хочет обратить внимание на то, как Альбедо облажался с плечевым поясом. Блять, да что ж ты будешь делать. Время близилось к перерыву, комментарии наставника становились все более краткими и отрывистыми, видимо, ему уже не терпелось уйти. Студенты, с чьими ошибками он уже расправился, расслаблялись, начинали шептаться или тыкать в телефоны. В начавшемся в мастерской сдержанном движении Альбедо боковым зрением отмечает, как Розария пытается указать дерзкому, что он как-то неправильно держит голову. Кэйя не понимает. Розария, что вполне в ее характере, которого Альбедо, прямо скажем, слегка побаивался, не церемонится, цокая каблучками, подходит к подиуму и, без усилий дотянувшись, поправляет голову натурщика, взяв его большим пальцем за щеку. И Альбедо почему-то не может этого стерпеть. Подхватив свой мольберт за бока, как бесчувственного человека под мышки, он тащит его через всю мастерскую. Планшет с уже прилично набросанной старушкой летит на пол, Альбедо отдавливает кому-то невовремя оказавшиеся на его пути ноги и наконец, добравшись до более-менее приемлемого места слева от подиума Кэйи, почти совсем вплотную, грохает мольберт на пол, закусив от напряжения и злости – на себя, на Кэйю, на Розарию, на всех обернувшихся на шум студентов - губу. Кошка не выдерживает такого эмоционального обращения и падает вниз, от мощного удара карандаши и формопласт громко рассыпаются на пол. Мысленно выругавшись, Альбедо встает на четвереньки их собирать. -Вы решили сменить модель? – слышится голос преподавателя. Альбедо кажется, что он слышит, как тот поправляет очки, чтобы удостовериться, что ему не почудилось. -Да,- подцепив желейный квадратик формопласта, упавшего прямо у ножки подиума, Альбедо распрямляется и продолжает с убийственным спокойствием -думаю, с этим плечевым поясом мне все же не справиться. -Тогда начинайте скорее, чтобы наверстать. Альбедо кивает, все возвращаются к своим работам. Сжимая в руке пучок топорщащихся во все стороны карандашей, Альбедо думает о том, что от танца на полу графит в них всех почти наверняка растрескался, и надо бы взять другие. На его счастье, чей-то голос напоминает о перерыве. Он может со спокойной душой потрусить к своей полке с принадлежностями, пока что не обрекая себя на интеракции с Кэйей. *** Впервые Альбедо смотрит в глаза натурщику – который теперь его натурщик и на рисунке тоже – только после перерыва. За 15 минут замены карандашей и распития воды из кулера он успевает собраться с мыслями достаточно, чтобы не испугаться этого первого взгляда. А затем все пошло как по маслу – Кэйя теперь был не оружием, не зверем, даже не необъяснимо привлекательным незнакомцем, а – материалом. Образчиком человеческого лица, комплектом черточек, просто натурой, чью индивидуальность он, Альбедо, должен материализовать. Привычное чувство, спокойное и приятное. Альбедо без страха и трепета смотрел на него, схватывал нужные линии и ритмы, уверенно переносил на новую, свеженатянутую бумагу. Увлекшись работой, он с привычным хладнокровием смог отметить, что в начале сеанса, когда Альбедо прокашлялся и занес карандаш над планшетом, Кэйя посмотрел персонально на него с выражением, в котором изобразились: а) легкое и бесстрастное удивление б) уважение, как будто кто-то в глубине его глаз, за самым хрусталиком, признательно козырял Альбедо за его появление здесь в) уверенное удовлетворение, как будто Кэйя знал, что Альбедо придет, и это был всего лишь вопрос времени, и теперь он рад его видеть, и в его лице будто сквозит что-то вроде ну наконец-то ты пришел, я уже начал уставать тебя ждать Альбедо чуть сжал зубы, не сильно, чтобы это не отразилось на желваках. «Да, блять, я пришел. И сугубо для того, чтобы написать тебя так охуенно, как никто еще не писал. И я, мать твою, это сделаю.» В течение всего сеанса больше ничего не нарушило сосредоточенности Альбедо, и ему это очень понравилось. Понравилось работать быстрее обычного, чтобы успеть нагнать пропущенное за первые дни, понравилось, что Кэйя, как всегда, позировал очень хорошо, лишний раз не шевелился и не менял позу, что у него сложная прическа и приятно ощущаемая на кончике грифеля кожа, и больше всего понравилось, что каждый раз, когда он поднимал глаза на него, походил на перебрасывание шарика в пинг-понге, и каждый раз, когда он глаза опускал, он знал, что шарик к нему вернулся, хоть Кэйя и не мог посмотреть прямо на него, как один раз в самом начале, не мог даже немного испортить градус поворота головы, и, если он и видел Альбедо, то только где-то на периферии бокового зрения. И все же пинг-понговый шарик был возвращен, еще немного – и Альбедо физически почувствует правой ладонью его округлую гладкость, а пока – взмах ресниц, взгляд вверх – и шарик улетает обратно. И это было здорово. Альбедо чувствовал себя максимально спокойно, когда в конце рисунка убирал планшет и отодвигал мольберт. Поработал он вполне продуктивно, особенно в такой ситуации сжатых сроков. Ему чуть было не показалось, а может быть, и впрямь показалось, что, встав со стула, натурщик повернулся в его сторону и потянулся что-то ему сказать, но, не успев понять, действительно ли это так или Кэйе просто удобнее спрыгивать (он именно спрыгивал – не слезал, не спускался, не сшагивал) на пол с этой стороны, Альбедо решил лишить его возможности завязать разговор и улизнул к полкам в углу. Кажется, успел еще и чуть-чуть улыбнуться натурщику краешком рта. Охуеть просто. *** Перед Кэйей разверзалась привычная панорама мастерской, тут и там перечерченная мачтами и бушпритами деревянных мольбертов. Где-то среди них был затерян и тот, на котором он сам неделю назад нарисовал углем хуй. Неплохо все-таки придумали художники конвертировать уголь в аккуратные карандашные иголочки. Хуй в итоге получился вполне приличным, даже хорошим. Интересно, понравилось ли ему? Студенты по очереди поднимали глаза от холстов, смотрели на Кэйю и опускались снова, унося на сетчатке его образ, фотографически запечатлевая отдельные его кусочки, чтобы через секунду выплюнуть их красочным мазком или тонкой серо-рыжей линией. Все как всегда, деликатная, размеренная и умиротворяющая атмосфера. С момента, когда этот аристократичный блондинистый пацан перешел на него на рисунке, прошло несколько однообразных дней. Безусловно, Кэйя рад, что он это сделал, и ему нравится, что он стоит близко к его шаткому постаменту, у самой правой руки. Сейчас, на живописи, этот умник трепыхается где-то в арьергарде, и Кэйя может посмотреть на него искоса, скользнув зрачками по незримой оси своей портретной позы. Вот он, на месте, что-то мажет и мажет, тычет в палитру с силой и вроде даже каким-то остервенением, видимо, что-то не получается. Кэйе хочется одарить его новой улыбкой, на этот раз – означающей что-то вроде ну давай, нарисуй меня получше, победи свое затруднение, если у тебя получится, а я на это посмотрю. Но нельзя – увидят все остальные, да и потом, этим можно его и отпугнуть. Хотя сейчас Кэйя уже сомневается, что его – Альбедо – хоть что-то с его стороны может отпугнуть. Он очень плотно попался, причем совершенно без каких-то усилий со стороны Кэйи, так что тут сложно даже сказать, кто и на что попался. Преподаватель по живописи подошел к Альбедо (Кэйя точно помнит его имя – по надписи на малярном скотче, закрывающем сейчас фаллическое художество) и, забрав его кисть, начал что-то исправлять. Кэйя на всякий случай настроил слух на частоту передачи диалога в том углу мастерской. Много, впрочем, не расслышал, да и не понял бы в любом случае, но, судя по всему, Альбедо напортачил с губами на портрете на этапе работы с цветом. Кэйя чуть было действительно не улыбнулся от неожиданно нахлынувшего азарта и возбуждения, вовремя спохватился и лишь чуть напряг руки, покоящиеся на коленях. До перерыва оставалось всего ничего. *** Кисти мыли в полуподвале под лестницей, где в обшарпанном закуточке торчала глубокая раковина с вечно ледяной водой, и больше не было ничего, кроме тянущихся по полу уходящего вдаль подвального коридора проржавленных труб. И иногда академических кошек, которые ошивались здесь постоянно, но с появлением студентов предпочитали исчезать – были на удивление пугливы. Альбедо, как всегда методично и не обращая внимания на стремительно краснеющие от холодной воды костяшки пальцев, вымыл все кисти – от самой большой, беличьей, до крохотных синтетических за 35 рублей, собрал их в кучу вместе с внушительным куском хозяйственного мыла и направился к лестнице. Голова его была занята рутинным обдумыванием того, как он будет завтра прорабатывать ошибки, на которые ему указал сегодня заслуженный художник федерации, по-свойски отняв кисть. Мягкий ее кончик в его руке легко и точно летал по щекам, носу и подбородку Кэйи, смазанно ухмыляющегося с холста Альбедо. -Посмотрите на носогубный треугольник…вот здесь… -Эй. Альбедо застревает на холодной ступеньке. -Я слышал, у тебя не получаются мои губы. Натурщик стоял на одну ступеньку выше него самого и уже готовился ступить на ту же, отчаянно балансируя на ребре лестницы. Краем глаза Альбедо успел приметить, что в руке у него половинка сосиски в тесте (где достал только – обычно в столовой их сносят подчистую еще в первом перерыве), краем сознания – подумать, неужели он в перерывах пропадает здесь, подкармливая полудиких кошек? Глаза у Кэйи почти что ликующие, разворот улыбки гораздо шире обычного, от чего изгиб рта и чарующе и угрожающе одновременно щерится с лица, как бурливая кромка смертоносного Мальстрема. Альбедо чувствует, как жизненная сила покидает его тело, оставляя его моральным и физическим инвалидом, неспособным на какую-либо осмысленную коммуникацию с этим радостным Аполлоном. Прежде чем у него действительно останется ноль активов на адекватные реакции, он успевает вымученно поднять брови, вроде как его обычный вопросительный жест. Кэйя, кажется, и не замечает, что Альбедо сейчас сгорает, гибнет, теряется, низводится до элементарных частиц. Он наклоняется ближе и полушепотом доверяет ему: -Ты всегда можешь изучить их поближе, если захочешь. Альбедо чувствует, как Мальстрем с оглушительным ревом побеждает, как мощный взрыв потрясает все здание, как побелка сыплется со стен, как потолки падают, смешиваются со стенами, топорщащимися переломанными балками, как вырываются с корнем деревья в академическом садике, как мощно и тучно толкается потрясенная земля, как гулко дрожит все пространство в пределах Университетской набережной и как наконец и она тоже не выдерживает этого натиска и рушится вслед за самой академией, он слышит, как гранитные стрелки обламываются в щепки и крошатся, как трескаются величественные привезенные из далеких солнечных Фив беззубые сфинксы вместе со своими геометрически идеальными постаментами, и как это все – каменные и деревянные обломки, куски кирпича, может быть, потоки самой магмы из недр земли, низвергается в Неву, уродливо и беспорядочно перемешавшись, и безвольно утекает в залив, оставив на своем прежнем месте развороченный кратер. Кэйя так близко, что Альбедо едва ли не утыкается носом в его грудь, очень туго обтянутую рубашкой. Он пахнет озоном, нагретым деревом, минеральной водой и немножко курилкой. Альбедо понимает, что страшно завидует судьбе сфинксов, уплывших в море. *** Кэйе больше нравилось выходить курить во внутренний двор, а не тусить в коридорной курилке, пропитанной легким дымом так, что воздух всегда словно отсвечивал и переливался чем-то перламутровым, в точности как ракушка, резко вырезанная из остального коридора. Это было прикольно - когда передвигаешься там, кажется, что постоянно раздвигаешь пространство, как полупрозрачно-слюдяные гардины, но как-то не во вкусе Кэйи. Он закуривал, профилактически встряхнув зажигалку, и принимался сосредоточенно потирать руки, чтобы не немели от холода. Все-таки уже далеко не лето. Рядом с ним стояли два больших мусорных бака, в один из которых вскорости и отправится его окурок. К каждому из их боков почти всегда были приставлены десятки старых негодных подрамников, какие-то доски вообще непонятного происхождения, а иногда - чрезмерно колченогие стулья или по нескольку раз использованные холсты, которые уже плохо закрашивать. Однажды, когда Кэйя позировал на вступительных экзаменах, он тоже курил здесь и с интересом смотрел на кучу оставленных у баков портретов со своей физиономией. Он улыбался сам себе с десятков холстов, по-разному и одинаково одновременно. И каждый из этих ребят, в сущности, не являлся настоящим им. Затушив сигарету об стену и не без странного удовольствия повозив ею по грязной штукатурке, чтобы черное пятнышко расползлось и посыпалось на землю отдельными пепелинками, он в последний раз выдыхал паром горячего дыхания и шел обратно. *** После случая в полуподвале они встретились за пределами двух-десяти квадратных метров вокруг подиума еще пару раз. Один раз Альбедо встретил Кэйю у автомата с кофе, заметил, что ему не хватает монеток, и, собравшись с духом, подошел и одолжил треть стоимости эспрессо с шоколадом. Кэйя яро поблагодарил, а, получив и попробовав свой напиток, скривился и завел разговор по поводу капиталистических схем вымогания денег за всякую лабуду, которой, ну видишь, льют даже на самое донышко, как кошка накончала. Альбедо, усмехнувшись, поддержал смолток, и он прошел вполне мило и нейтрально, после чего они вместе вернулись в мастерскую. Ничего не напоминало о том, что позавчера Альбедо с позором убежал от Кэйи по полуподвальной лестнице, когда тот заговорил с ним, подойдя слишком близко. В буквальном смысле проигнорировал, просочился бочком мимо него и припустил прочь, неистово полыхая ушами и грохая сердцем о ребра так громко, что, казалось бы, все в академии должны бы услышать этот бой и принять его за какую-нибудь там пожарную сигнализацию. Как отреагировал на это Кэйя, Альбедо не знал, а позже, в приступах нестерпимого самобичевания за случившееся, предпочел не придумывать. На какую-то секунду показалось, что он тихо рассмеялся вслед, но, может быть, это был глухой рокот крови у него самого в ушах. Ну, как когда принимаешь свое сердцебиение за звук прибоя в ракушке. Кто его знает. Впрочем, уже неважно. Главное, чтобы Кэйя не слишком…не слишком что? Не слишком обиделся, не посчитал его слишком странным и психанутым, и…не прочитал в его поведении сколько-нибудь особенного отношения в свой адрес. Потому что оно, блять, было. И не прочитать его в этом можно было только если Кэйя был абсолютно слепым (вроде не был) или не получил начального четырехклассного образования (Альбедо так или иначе был склонен считать, что все же получил). А значит, по идее, Кэйя должен был как минимум насторожиться и перестать так открыто улыбаться ему, как максимум – начать его избегать. Но ни того, ни другого не происходило. Напротив, из обращения Кэйи словно исчезла двусмысленность и наигранность. Теперь Альбедо считал бы его отношение как доброжелательное, если бы не слишком опасался в это поверить. *** -Классный бюст. -Этот? Ага, мы на помойке нашли. Кэйя смеется. Громко и искренне, не заботясь о хорошей акустике мастерской и том, что суровый староста, даже в перерыве скрупулезно доделывающий портрет, косится на него неодобрительно. Наклоняется и беззвучно бьет себя ладонью по колену в черных джинсах, очень ему идущих, чудесно подчеркивающих фигуру. Глядя на эту фигуру, Альбедо всегда невольно думает о том, что ему было бы интересно порисовать Кэйю на обнаженной постановке. -Что, серьезно, что ли? -Ну да,- сдержанно хихикает в ответ Сахароза, вытирая испачканные белилами пальцы влажной салфеткой с запахом ромашки. Альбедо, облокотившись о табуретку, пьет крепко заваренный чай без сахара и издали наблюдает за этим невинным диалогом. Длинный перерыв, полупустая мастерская разрисована каскадами солнечных лучей. Натыкаясь на мольберты и рамы на стенах, лучи дробятся и растекаются, и некоторые их брызги долетают до очаровательного лица Кэйи. Альбедо невольно улыбается, без страха, ведь Кэйя не смотрит на него, и заслоняет от солнца собственное лицо, чтобы не мешало и дальше тихо наблюдать. И тут же Кэйя оборачивается и улыбается в ответ. Альбедо сильнее сжимает хрупкий одноразовый стаканчик – как он узнал? Кэйя улыбается просто и открыто, без ехидства или провокации, как обычно. Альбедо больше не чувствует себя обреченной мышью, с которой играет умный и безразличный кот, не имея цели съесть и лишь оттягивая момент, когда он перекусит несчастной хребет. Хребет с треском переломился. Прямо сейчас. Альбедо думает, что сейчас дрогнет, треснет, не выдержит зрительного контакта и отвернется. Но Кэйя продолжает улыбаться – и Альбедо выдерживает, уголками губ возвращая ему этот отсвет. *** В субботу пошел снег. Он казался настоящим только если посмотреть в окно, оторвавшись от холста, пропустить его через мутную призму стекла, забранного полуполосками малярного скотча, призванного прикрыть трещины на рамах. По большей же части снег оказывался в мастерской на ботинках, на намокших краях брюк, на воротниках курток и пальто, после чего мазался по полу грязной слякотью. Каждый заходящий в мастерскую неизбежно протаскивал за собой потоки свежего морозного воздуха, которые тоже плюхались на пол и струились по нему студеным ручьем. Некоторое время пахло холодом. Вошедший долго по-собачьи отряхивался и притопывал, и только потом, продолжая неприлично благоухать на все помещение улицей, проникал внутрь. Атмосфера почему-то зудела веселым возбуждением, невысмеянным смехом, почти что праздником. Кэйя вышел в середине дня на улицу покурить, и после некоторого колебания Альбедо к нему присоединился. Они даже беззаботно посмеялись над чем-то, пока передавали друг другу зажигалку стремительно замерзающими пальцами. По пути обратно в мастеру через широкий двор, Кэйя, шедший чуть позади, окликнул Альбедо. Альбедо обернулся и посмотрел на его привычно уже сияющие глаза – два маленьких церелеумовых озерца – и раскрасневшиеся на холоде щеки, словно кто-то легкой рукой растушевал по его скулам шахназарскую красную. -Слушай, если что, мое предложение насчет губ все еще в силе.