Право, которое есть

      Звучало как плохая шутка или бред сумасшедшего.       «А если ты не выполнишь задание?»       — Скажем так, Надзиратель не в восторге от нашего с тобой молчаливого отказа с ним сотрудничать. Насколько я знаю, эта миссия ничем не выделялась и не имела никакого отношения ни к Ло Бинхэ, ни к Мин Фаню, но теперь она — внезапно! — стала ключевым событием. Если условия ключевого события не соблюдаются, я получаю большущий штраф.       Что ж, быть может, хотя бы это научит её не тратить поблажки на глупости вроде неуместного хохота.       — Ты не понял, Цинцю: это просто условность. Штраф заведомо невозможно выплатить. Если я проваливаю ключевое событие, то выбываю из игры. Без шансов.       Это..?              Это…              Это безумно заманчивое предложение. Шэнь Цинцю собрал достаточно информации, чтобы надеяться выжить в одиночку, и в этот самый миг ему подбрасывают идеальный способ воплотить свою надежду. Не рискуя планами. Сре́зать хотя бы один поводок, не делая — ничего. Достаточно запечатать себя где-нибудь, откуда не выбраться без помощи ци, и переждать, пока ту миссию не поручат в обычном порядке.       Всё так соблазнительно просто…       Как в ловушке.       — А, да, ты до сих пор мечтаешь меня прикончить. Сделаю вид, что была не в курсе.       «Сделай вид, что этот раб не зарезал всех и каждого из своих предыдущих господ. От тебя, по крайней мере, больше пользы, чем вреда. Обычно».       — Боже-боже, умру оценённой по достоинству.       Позже. Она умрёт — позже. Сейчас не время сбиваться с пути. Нужно всего лишь гарантировать, что с охоты вернётся не только неубиваемый ублюдок.       «Идеи?»       — Ты же хочешь повыживать в одиночку — валяй.       Бойкот? Снова? Разве они не проходили это тысячу раз?!       — Да не вопи, я не собираюсь исчезать. Просто вечно водить тебя за руку я не собираюсь тоже: мне лень. Сам додумаешься. Уж надеюсь.       Бросив никому не нужный обед, Шэнь Цинцю взялся перебирать письма и, конечно же, нашёл в конце стопки его — запрос на зачистку леса, где пропадают прохожие и проезжие. Прислали после второй повозки, найденной со всем добром и без единой души вокруг: ни трупов, ни следов. Местность подходящая. Судя по частоте исчезновений, саламандра всего одна. Вероятно, забрела туда в безуспешных поисках пары.       Убивать их, в целом, не так и трудно, особенно если застать в разгар погожего дня, пока они прячутся. Они немного неповоротливы, уязвимы к солнечному свету и едят добычу заглотив целиком, отлавливая путников поодиночке на ночных привалах. Единственная сложность — облако парализующего яда, выпускаемое в момент опасности, настолько большое и плотное, что младшие ученики, не имея развитого духовного чутья, попросту упустят добычу, если не возьмут её в кольцо достаточным числом. Но в этот раз пойдут лишь двое. Саламандра не станет убегать, сочтя их за удобный ужин, и если они не скоординируются как следует, та попросту раздавит и проглотит их. Или ранит. Противоядие сдерживает парализующий эффект, позволяя недолго дышать и сражаться в облаке, однако демонические саламандры сплошь покрыты ядом, а об их чешую ничего не стоит оцарапаться, и тогда убийственная доза хлынет в кровь напрямик.       Зверёнышу ничего не сделается. У Мин Фаня же шансов практически не было. Он выживет только в том случае, если Надзиратель будет вынужден защищать обоих.       Нужно правило. Правило. На каком правиле можно сыграть?       «Мирай, Зверёнышу судьбой запрещено погибнуть раньше срока. Что ещё запрещено?»       — Подумай.       Что-то, что не должно случиться ни при каких обстоятельствах.       И что-то, на что способен повлиять Шэнь Цинцю…       «Судьба слишком уж рьяно толкала его нам в руки. Она позволит его выгнать?»       — Сейчас спрошу.       Колкую тишину перекрикивали шорохи читаемых по второму и третьему разу запросов. Он не имел права на ошибку.       — Тебе коротко или длинно?       «Тварь!»       Обязательный вздох, куда же без него!       — Теоретически, ничто не мешает выкинуть Ло Бинхэ из школы. Практически, Надзирателю придётся вкалывать до отвала задницы, чтобы снова вывести события на нужную дорожку.       Иными словами, Надзирателю проще уберечь Мин Фаня, чем отстроить свой дворец сусального золота заново? Ухмылка увяла, не успев расцвести.       «Насколько оно надёжно?»       — Как то, что убийца — травник. Невесело играть живыми фигурами, да?       «Должен ли я верить, что Надзиратель не воспользуется случаем поставить меня на место?»       — Он не может никуда тебя поставить: ты перед ним не отчитываешься.       «Прецеденты рисуют иную картину».       — Цинцю. Официально ты фигура, а не игрок. У него нет и не может быть к тебе счётов. И когда я говорю, что Надзиратель недоволен «нами», то имею в виду «мной», потому что с тебя спроса нет.       Верно, какой спрос с безвольной безделицы, не считая вывернутого наизнанку сердца!       — Ну… — или ему должно полегчать от мысли, что его вывернутое сердце — чей-то сопутствующий ущерб?!       Меряя шагами комнату, Цинцю прикидывал варианты. Отправить сопровождение вдогонку? Могут не успеть. Знак недоверия. Надзиратель может не засчитать задание. Распорядиться, чтоб им выдали двойной запас противоядия? Имеет смысл. Не подозрительно, не слишком унизительно. Протянут дольше при ранении. Подготовить их лично? Тц. Только идиот отправит на демоническую ядодышащую саламандру двоих младших, и только последний идиот будет ждать их живыми. Пик всяко решит, что учитель вознамерился прикончить обоих. Если вернётся один Зверь, его сожрут заживо. Но если оба вернутся с успехом, это может значительно поправить их репутацию-       Он искал, как уберечь главного ученика, а не поводы подыграть судьбе!       — Признайся, без ошейника жизнь не мила.       «Заткнись».       Просто Шэнь Цинцю был крайне практичным человеком. Он крайне практично вызвал обоих щенков, пока не передумал.       — …С НИМ?! — первый восторг Мин Фаня осыпался пеплом. — Учитель! Э-этот ученик польщён, но… ну… разве их не загоняют группой?       — А разве Ло Бинхэ не доказал, что сто́ит семерых?       Часть Цинцю хотела крикнуть, что идея не его, другая медитировала над тем, насколько это самодурство никого не удивляет. Зверёныш удивлённым не выглядел точно, скорее уязвлённым, если его лживая мордашка способна не врать. Видно, прикидывал шансы на выживание — на охоте и после неё.       От протестов Мин Фаня пришлось грубо отмахнуться.       — Кажется, ты упрашивал поручить тебе «настоящую» охоту? А ты, — Ло Бинхэ поднял глаза, — припоминаю, мечтал стать великим заклинателем и прославить Цанцюн. Чем же не дело для двух бравых героев? — Сунуть запрос Мин Фаню в руки. — Отправитесь послезавтра с утра. Надеюсь, вам не нужно объяснять, как проходит подготовка к охоте? — Отвернуться от этих взглядов. — Два условия. Первое: вы привезёте тушу в качестве трофея. Всю тушу, свежей. Второе…        Здесь ему следовало драматично обернуться с таким выражением, от какого сердце сдавят ледяные когти. О, Шэнь Цинцю знал толк в угрожающей ауре — спросите его шиди! — однако была непреодолимая пропасть между обычным страхом и чувством неизбежности. Его маски тут не годились. Нужно было то, что он мог лишь попытаться сымитировать — холодное, пустое и ненасытное. Уличное приветствие с губ того, кто свежует извивающееся тело, будто не слыша воплей. Будничность заскучавшего за работой палача.       Он обернулся с лицом спокойным, как водная гладь, и взглянул глазами мёртвой рыбины, мгновенно найдя другие — глаза-колодцы, звёзды в них.       — Вы вернётесь оба. Но если вдруг, по трагичному стечению обстоятельств, один из вас приедет с небьющимся сердцем, или же сердцем, отбивающим последние удары — второй может не возвращаться вовсе.       Пусть окажется так хорош, как хотел показать. Пусть молится на воображение, которым хвастал. Подведи его Надзиратель, надеяться Зверю станет больше не на что.       …Шэнь Цинцю начал жалеть обо всём этом прежде, чем за мальчишками закрылась дверь. Теперь, когда пути назад отрезаны, его разум пустился вскачь, кровавые сцены вращались бесноватым калейдоскопом, ошибка за ошибкой, просчёт и просчёт, и просчёт.       — Цинцю…       Он должен был сделать что-то — ничего не мог, но должен!       — М-м-ммм… Солнышко?       Делать, двигаться, куда-нибудь, как угодно, хоть кругами!       — А крысы бегают в колесе? В крайнем случае, будешь тощий одержимый хомячок.       И Тварь донимала его глупостями до тех пор, пока не усадила пить передержанный жасминовый чай. За этим занятием и застал его Му Цинфан, пробираясь в комнату вдоль стенки, как трусоватый жук.       — Прежде, чем ты расскажешь о том, какой я «необычайно взбудораженный» — нет, я не собираюсь откручивать тебе голову и играть ею в цуцзюй, хотя, возможно, стоило бы.       Жук на это вымучено улыбнулся.       — Прошу простить моё исчезновение: появились дела, требовавшие безраздельного внимания. Мой шиди не доставил вам хлопот, смею надеяться? — «Не там копаешь, сукин сын».       — Разумеется, шиди. — Видят Небеса, не было ни сил, ни огня даже для одной плотоядной усмешки. — Организация тайных собраний — дело тонкое. Первый опыт?       Болтая в чаше жасминовые лепестки, Шэнь Цинцю почти засмотрелся на исчезающие с чужого лица краски жизни. Этот идиот искренне полагал, что избежит моральной казни, и совершенно не подготовился! За стол, вот, садиться передумал, оставшись сиротливо жаться у стены. Будто оно поможет.       — Я хотел бы объясниться.       — В какой же момент ты этого захотел? — поинтересовался Цинцю со всей дрожащей деланной невозмутимостью, махнув жуку сесть наконец.       А тот состроил мину идущего на смерть и всё же послушался. И стал вещать о чудесном преображении, кое претерпело поведение этого шисюна после недели беспамятства; как жертвы его острого языка, несчастные горные лорды, могли неправильно понять эту перемену и — Небеса милосердные! — заподозрить Шэнь Цинцю в подготовке невиданных прежде козней! Но скромный лекарь Му был слишком благороден, чтобы допустить подобное недопонимание, и оттого решился прояснить ситуацию лично…       Если бы не гоготавшая в голове Мирай, Цинцю швырял бы посуду о стену, пока не перебил бы весь чайный набор до последней чаши. Сам он выдержал рассказ не меняясь в лице, хотя не был до конца уверен, что конкретно его лицо выражало.       — То есть, ты собрал других лордов у меня за спиной, чтобы сообщить им, что я не поехавший ублюдок, а просто поехавший? — уточнила Мирай, пока он подбирал небранные слова. — Даже не знаю, чем оскорбиться в первую очередь. Это так… мило с твоей стороны, шиди — вступиться за меня. Впервые за полтора десятилетия. Теперь, когда я стал тебе полезен.       — Не за что.       Лекарь, однако, не скривился, даже паузы перед ответом не взял.       — Если шисюн закончил разыгрывать жертву и манипулировать моим чувством вины, — …и зашёл с удара под дых, — я предложу вспомнить о том, что его репутация сложилась не за один день, и ни в один из тех дней я не увидел попытки исправить положение. А прежде, чем вы скажете, что вам всё равно никто не поверил бы — я поверил. Разумеется, у меня появились к вам дела. После того, как вы изволили заговорить со мной впервые за полтора десятилетия. — Отвернулся, весь из себя гордый. — Теперь же у вас есть шанс заговорить и с остальными, избежав предрассудков. Я не жду благодарности; будет достаточно, если вы воздержитесь от вопроса, чего я хочу взамен.       — Э-ээх, закопал и сверху плюнул. Люблю тебя, Чаёк.       Цинцю не был идиотом: если Му Цинфан не солгал, это была беспрецедентная возможность подобраться к горным лордам — подарок, который сложно переоценить. И сложно принять, не захлебнувшись валом всё растущих долгов.       — Не воздержусь. — Предельно честно. — Я ненавижу, когда меня делают должником.       — Вы отмахиваетесь от доброты потому, что не хотите возвращать её?       Шэнь Цинцю. Надеялся. Отвлечься. Отвлечься — а не продираться сквозь забитый ловушками лес, пока перед глазами маячат кровавые ошмётки его ученика! К чему этот вопрос?! Второй том разглагольствований о человеческой природе?       — Моя доброта не приходится людям по вкусу, — процедил он.       — Соли́ меньше… Не удержалась.       — Предположу, проблема в вашем своеобразном определении доброты. — Ведь когда эти двое собираются вместе, отчего бы не спеть дуэтом? — Если вы желаете видеть себя моим должником, можете быть спокойны: это не надолго. Боюсь, я вынужден просить вас о помощи.       — Меня? — вслух вякнул Цинцю и получил кивок.       Тебе и впрямь есть, чего бояться, когда в школе, полной мастеров, ты ищешь помощи местной змеи. Остатки саркастичного яда исчезли с лица Му Цинфана, оставив нечто тревожно-горькое, нечто, похожее на страх, нечто слишком — просто слишком, и неизбежный вывод-       — Глава школы?              Кивок.       — Услышав о моём желании собрать лордов, Юэ-шисюн ожидаемо стал задавать вопросы. У меня в мыслях не было говорить ему, и я затрудняюсь ответить, как он вытащил из меня ту оговорку, однако итога это не меняет: я проговорился о вашей… тенденции к саморазрушению, и он… плохо это принял. — ..?       — Ну, знаешь, «мой любимый брат, которого я обидел, мечтает умереть» — такое «плохо». Мда, Чаёк, удружил. Что делаем?       Юэ Ци, осунувшийся, в залитом кровью гроте; сам задающий вопросы, сам же на них отвечающий — невпопад, неправильно, не раскрывая рта, — цепочки, цепи, кандалы неспрошенных, неска́занных ответов. Он же идиот! Цинцю вскочил, звякнув посудой.       — Речь не идёт о вашей компетентности! — замахал было руками Му Цинфан, но тоже поднялся, стоило шаг ступить. — Юэ-шисюн здоров!       Здоров он.       Эти сердобольные придурки сами вляпались, или Надзиратель подсобил? Собрание Союза Бессмертных на носу — глава Цанцюн поедет туда, без конца думая гуй знает о чём? Или хуже, ужесточит контроль над своим неуравновешенным «братиком», перечеркнув Шэнь Цинцю все планы и связав ему руки на месяцы, годы вперёд! С этим следовало разобраться немедля. Вправить Юэ Цинъюаню мозги. Или хотя бы заставить его слушать — не только себя самого.       Волочить Му Цинфана за шкирку, встряхивая всю дорогу, хотелось, но не было нужды: тот в любом случае увязался бы следом. Так он и поступил, едва пискнув: «Куда?..», прежде чем нагнал несущийся через закатное небо Сюя. Ему хватало наглости выглядеть возмущённым!       — Что вы задумали?! — Какая неудачная постановка вопроса. Может, с меча его сбросить?       — А тебе не занимать бесстыдства. Ты перевернул вверх дном и без того дурную голову главы школы — перед Собранием Союза Бессмертных, не меньше, — сел в лужу, позвал шисюна разгрести твой бардак и смеешь требовать оправданий? С такими боевыми братьями враги ни к чему.       — Шэнь-шисюн! Я всецело признаю свою ответственность, однако это не даёт вам права сыпать оскорблениями!       Разговоры. Нытьё. Сплошное нытьё: учеников, учителей, лордов, мелких, взрослых — всех подряд, кому подставишь уши; всем что-то нужно, всем что-то должен, перед каждым прогнись, каждому подыграй, вытри сопли и разжуй очевидное. За каждым прибери. За каждого подумай о каждой бессмысленной мелочи.       Почему бы цветоводу не подумать о грядущем вторжении демонов, задыхаясь от хватки судьбы на своём горле, когда половина его учеников рискует быть зарезана озлобленным неубиваемым ублюдком, а его тело и разум принадлежат то капризной покойнице, то недосягаемой сущности?       Ах. У цветовода проблемы поважней: он оскорбился.       — Ты просил быть честным. Я честен. Ты просил помочь. Я помогаю. Либо заткнись и бери, что дают, либо вышвырни меня из своей жизни и проваливай из моей. Ты знал, на что подписываешься. Хватит ныть.       От шока или вящей оскорблённости, Му Цинфан таки заткнулся; шаг первый — успех. Шаг второй:       — Какие из твоих предписаний этот сукин сын игнорировал в последнее время?       Он потратил несколько мгновений, явно уговаривая себя смолчать насчёт «сукина сына», затем с усилием проглатывал дешёвый аргумент о медицинской тайне и ещё что-нибудь, о чём Цинцю не знал, пока в конце концов не разродился списком, составленным нарочито неоскорбительно. Так он жаловался братьям на братьев? Список, впрочем, внушал.       — Как твой, только с ароматом выпечки. Вы точно не одной мамы дети?       …Особенно понравилась та часть, где Му Цинфан пытался не выдать неправильную привязку Сюаньсу. Зачем брату знать о подобной ерунде, в самом деле? Оно смотрелось бы забавно. Бы.       Разбегающиеся от их приближения пиявки, пустая приёмная, попытавшийся вылезти вперёд лекарь, бесцеремонно задвинутый за спину. Створки двери, скользящие непривычно гладко — непривычно быстро. И один несносный идиот, не подскочивший от звука; больным он и впрямь не выглядел, здоровым — тоже. Само собой, Шэнь Цинцю не был готов смотреть ему в лицо и уж точно не планировал терпеть их обычные расшаркивания, а потому благополучно пропустил его лепет мимо ушей, широким шагом пересекая кабинет, и, пока дурак не опомнился, вырубил его одним ударом.       — Шисюн!       Закинув тело на плечо и обернувшись, Цинцю застал Му Цинфана в боевой стойке, с иглами в одной руке и неактивными сигнальными талисманами в другой, выражая лицом все оттенки сожаления. Вот ведь впечатлительный. Отступать было некуда, объясняться — некогда и незачем, одна сплошная незамутнённая честность отсюда и до утра.       — Где его покои? — та честность, в которой местный злодей Шэнь Цинцю не выглядит так, словно претворяет в жизнь злодейский план. Тут-то его грудью вздохнула Мирай. — Ты поверил мне достаточно, чтобы просить о помощи — поверь и в то, что я знаю, как её оказать. — Ведь Му Цинфан регулярно не понимал с первого раза, выяснялось.       Мирай звучала мягче, спокойнее, как-то многократно проще; таким тоном можно рассказать о любимом рецепте человечины, и никто бровью не поведёт, пока не соизволит вдуматься. И Му Цинфан дрогнул. Не стал прятать ни талисманы, ни иглы, но выпрямился, приложив Цинцю тяжёлым взглядом.       — Вы были правы, шисюн: мне не по вкусу ваша доброта.       — Зато, — Мирай, не иначе окрылённая успехом, демонстративно встряхнула тело чужого, мать её, брата, на чужом, мать её, плече, — этот мазохист от моей доброты в восторге. Как считаешь, оно лечится?       «Я тебя ненавижу».       — И я люблю тебя, Солнышко. На, неси.       Скрипя зубами, Шэнь Цинцю двинулся к выходу, жестикулируя застывшему лекарю, чтоб показывал дорогу, пока тот открыто ужасался — неуместному! — осознанию или двум. Невероятным образом, они даже не столкнулись ни с кем по пути, и, к моменту, когда пришла пора укладывать ношу на постель, до Цинцю окончательно дошло, что на нём действительно болтается бессознательный Юэ Цинъюань, которого он действительно вырубил и действительно несёт по чужому пику на своём плече, придерживая своей рукой, на глазах у настоящего, не воображаемого Му Цинфана. Мальчишкой Цзю часто порывался так сделать, останавливаемый лишь пониманием, что не сумеет поднять засранца; всё приходилось тащить того за руку, сознательного и упёртого. В происходящем сейчас не было ничего противоестественного — кроме лекаря, чей длинный нос застрял в их с братом отношениях чересчур глубоко. Му Цинфан требовал откровенности… так пускай проклянёт себя за это, ведь Шэнь Цинцю не по карману бросать затеи на середине.       Он держал человека, к которому прикасался второй- нет, третий раз за два десятилетия. Которого хотел мешком швырнуть на пол. Которого опустил на кровать, осторожно придерживая голову.       — Можно и то, и то по очереди. Верю, Чаёк поймёт.       «Оставь меня».       Сколько раз он видел Юэ Ци таким? Беззащитным, доверчиво сопевшим под боком у того, кого другие звали демоновым отродьем. Но времени на ностальгию никто не пожаловал, а все те воспоминания перестали быть реальностью так давно, будто никогда и не были. Цинцю взялся стягивать с болвана сапоги.       — Быть может, позволите мне? — Ну конечно.       Шэнь Цинцю сделает неправильно? Назло? Он извращенец? Его грязным рукам нечего делать рядом с телесами почтенного главы школы?       — Или Чаёк не знает, куда себя деть?       «Верно, пусть себя шисюн девает», — прошипел он и, взмахнув рукавами, отошёл к окну — слушать шуршание ткани о ткань, не думать, что его беспомощного брата раздевает какой-то мужик, видами, вон, любоваться. Отличные виды, полпика можно рассмотреть. Жаль, пик не тот. Цинцю умерил гнев, когда в спальню ворвался перепуганный главный ученик; нетрудно представить, что бы он подумал о развратнике с Цинцзин, раздевающем его учителя. А, погодите: это ещё больший повод разозлиться!       Сопляк настолько обнаглел, что стал спорить с Му Цинфаном — с лордом Цяньцао — о том, когда глава школы может и не может отдыхать — у Шэнь Цинцю глаза на лоб полезли, и рот открылся сам.       — …Мой главный ученик без подсказок знает, которые из моих обязанностей кому делегировать, которые взять на себя и как их выполнять, а чем полезен ты? Разливаешь чай и заговариваешь зубы посетителям? Ещё немного, и решу, что ты метишь в куртизанки. — … — Ты ещё здесь?       Взглядом проводив разобиженного сопляка, Цинцю собрался было вздохнуть с облегчением.       — Шисюн, зачем вы оскорбили этого юношу? Он не сделал ничего дурного. Ван-шичжи всегда строго следует решениям главы школы и наверняка-       — Не смеши меня. Принимай Цинъюань решения головой, а не задницей, нас двоих бы здесь не стояло. — А пока Му Цинфан набирал в грудь воздух, стоило сразу ответить на все вопросы. — Глупец смешон, идущий за ним жалок; насколько безнадёжен должен быть человек, если даже до глупости не способен додуматься сам.       Точно по плану, заготовленная Му Цинфаном отповедь полезла обратно, так и не достигнув языка. Лекарь наградил Шэнь Цинцю долгим взглядом, застыв с завязками в руках, согнутый над кроватью. Очень долгим, глубоко разочарованным взглядом.        — А сейчас идеальный момент углубить философский образ. — «Нечего там углублять». — Тц, всё сама. — И, конечно же, рыжая дрянь поступила по-своему. — Когда-то и я следовал за глупцами. Сам знаешь, куда они меня завели.       Она, словно в задумчивости, коснулась живота, где, глубоко под меридианами, пыхтело чахлое ядро. Отчего бы не дать лекарю повод задуматься, что не так с совершенствованием шисюна? Отчего бы не унизить, не напомнить лишний раз?       — Дали за философскую глубину, забрали за ООС. Жизнь полна разочарований.       Когда Твари надоело возвышенно пялиться вдаль, и контроль над телом вернулся, Му Цинфан уже отвернулся обратно к злополучным завязкам с ничего не выражающим лицом. Как назло, именно этот момент почтенный глава школы выбрал для того, чтоб очнуться. Сперва его рука поймала лекаря за запястье, затем распахнулись глаза, и в следующий миг он рывком сел, молниеносно отыскав Шэнь Цинцю взглядом.       — Что происходит?       — Заговор, балда, — бросил Цинцю вперёд лекаря, предвкушая новый виток безумия, порождённого его стратегической честностью.       Му Цинфан снова открыл рот в надежде спасти положение, но был немедля заткнут тяжёлой лидерской рукой, перекочевавшей с запястья на плечо. Свободной Юэ Цинъюань потирал место удара.       — Ты же знаешь: сейчас не лучшее время для подобных розыгрышей.       — Когда ты шёл, споткнулся и упал на свой меч сто восемь тысяч раз — это был куда менее своевременный розыгрыш, не находишь? — Два идиота напротив Цинцю стремительно побледнели. У него руки чесались раскрыть веер, и, собственно, какого гуя? Щелчок; расписной щит прикрыл заполошно стучащее сердце. — С твоей тягой падать на всякое, странно, как ты до сих пор не обезглавил школу. А чтобы падал меньше, ближайшую неделю ты будешь спать, как младенец, гулять в саду, любоваться птицами и глотать абсолютно всё, чем решит напичкать тебя Му-шиди — под моим неусыпным наблюдением. Почти как в детстве. Мозгов-то у тебя с тех пор не прибавилось.       Юэ Цинъюань деликатно опустил очи долу — его эквивалент забегавших глазок, — прежде чем поднять на Му Цинфана.       — Му-шиди, покинешь нас ненадолго?       — Нет, он останется. — Чтоб окончательно застрять меж двух огней, куда столь настырно втискивался.       Шэнь Цинцю догадывался, что услышит от Юэ Ци: вычурную вариацию обычных отговорок. Его обычное разочарование, обычные упрёки, всё то же старое нытьё, какое слушал годами. Ничего не изменится — как не менялось до сих пор. Почему! Почему этот Цинцю должен делать шаг первым, бегать следом, уговаривать? Вытрясать из собственного так называемого брата то, что имел полное право ожидать и получить?       Ожидания мертвы, вот почему. Ждать стало бесполезно, ещё когда они с Юэ Ци распрощались в тот день, разделённые запертой дверью. Шэнь Цинцю не сделает первый шаг — никто не сделает, и уж точно не бестолковый клубок тишины, сидящий перед ним. Цинцю знал всего один способ увести его фигуру у судьбы, пока не поздно — и заранее ненавидел каждый миг ближайшего будущего.       Юэ Ци заговорил.       Глубокий вдох.       Юэ Ци заткнулся, схлопотав сложенным веером по башке.       — Биться бы тебе о сухую дорогу, Юэ Ци, с твоим ослиным упрямством и этим твоим..! — Шэнь Цинцю припомнил каждые похороны, что прошли в его в голове за четыре года неведения, каждый раз, когда этот несносный придурок мог сказать и молчал, каждую его плановую командировку, что как пить дать проходила не в столице и не в соседней школе, а в пещерах Линси; припомнил его безрассудство и безответственность, каждый прыжок в зимнюю реку за очередным щенком или бедолагой и каждый день, что Цзю провёл у его сгорающей от лихорадки задницы — той самой, которой он думал тогда и сейчас! — …не считая тренировки, что ты задолжал мне ещё с зимы! Лето на носу! У тебя совесть есть?       Шэнь Цинцю как-то неожиданно для себя… разошёлся. И очень жалел, что циркуляция ци за мгновения сводила все следы от веера; хотелось приложить болвана ещё пару раз в заведомо тщетной попытке сбить это выражение, эту радость жертвы шарлатана, услышавшей сладкую ложь. Юэ Ци всё выступление так таращился, затем продолжил таращиться в тишине. Пока не фыркнул раз, другой. Пока не зажмурился, рассыпавшись тихим смехом. Не вежливым. Не вымученным.       Он совсем не изменился, его смех. Сквозь дорогую мебель почти просвечивали очертания грязного переулка и рассевшийся на дырявой бочке Ци-гэ, пропустивший нотации мимо ушей, нарываясь на пинок. Он потёр лицо ладонью, не переставая посмеиваться. Снова взглянул — как в одеяло закутал. Как раньше.       И Цинцю позволил. Стал столбом, стараясь не дёргаться лишний раз в этом терновом одеяле, истекая кровью молча, потому что знал, на что шёл. Его «братская» речь начиналась и заканчивалась расчётом, а забытое тепло Юэ Цинъюаня предназначалось иллюзии; живой, настоящий, непоправимо порочный Шэнь Цинцю не заслуживал такого взгляда, и его вывернутое наизнанку сердце — всего лишь сопутствующий ущерб. Он только надеялся, глупо, зачем-то, что Юэ Цинъюань хотя бы краем сознания понимал эту фальшь. Что тот понимал.       Никто не понимал. Му Цинфан, быть может, догадывался — по любой из неправильных причин, — но и его задумчивость не казалась пропитанной подозрениями.       — Бедняга так сосредоточился на ловле своей челюсти, что забыл изобразить мебель. Доволен собой, угроза обществу? — Шэнь Цинцю не помнил, когда последний раз был по-настоящему доволен. Он был бы. Не будь тепло того взгляда отравлено насквозь. Не будь улыбка хуже раскалённого прута.       — Если Сяо… Цинцю настаивает. — Юэ Ци приладил вежливую маску обратно, покосившись на Му Цинфана. — Му-шиди обязательно должен был присутствовать?       — Главе школы нет нужды беспокоиться: этот шиди не понял половины слов, — первым успел засранец, отыгравшись за всё шпилькой в адрес шисюнова воспитания. Лорд Цинцзин не мог стерпеть подобного… но уличная крыса Цзю откровенно веселился.       — И с таким скудным словарным запасом ты собрался меня понять?       — Никогда не встречал необходимости расширять словарный запас в том направлении.       Шэнь Цинцю — честно — осклабился:       — Я вас познакомлю.       — Я помогу. Кто-то мечтает увидеть мир, а я мечтаю увидеть матерящегося Чайка́.       «Нас проклянут».       — Да куда ж ещё-то? — Можно было надеяться, что плотоядный оскал скрадёт гуй знает откуда вылезшую вслед за ним ухмылку. Не скрал. Юэ Цинъюань переводил удивлённый взгляд с Шэнь Цинцю на Му Цинфана и обратно, пока не отметил полувопросительно, полутребовательно, остановившись отчего-то на лекаре:       — Не знал, что вы друзья, — словно дыру в докладе разглядывал.       Веер сам нашёл его дурную голову.       — Ещё об этом перед тобой не отчитывались!       Тут уж Му Цинфан стал одичало таращиться на них по очереди; Цинцю никогда прежде не видел его настолько взвинченным.       — Признаться, я тоже этого не знал? — его взгляд остановился на Шэнь Цинцю. Отчего-то.       — Тебя официально назначили меньшим злом, поздравляю.       Поздравить следовало с поразительно крепким рассудком. Цинцю и в голову не пришло отрицать их несуществующую дружбу — кому (кроме слепого, глухого и склонного надумывать Юэ Ци) хватит глупости поверить, что «Шэнь Цинцю» и «дружба» не взаимоисключающие понятия?       О чём этот разговор? Кому, зачем он нужен? Что вообще происходит? Одна Тварь знала, и только хихикала в метафорический кулак, пока Цинцю пытался не свихнуться. Плюнув на всё, он замкнул этот круг, или, скорее, треугольник, вперив обещающий нечеловеческие муки взгляд в Юэ, мать его, Ци. Тот скорчил умилённую рожицу. Тварь заржала. Хотелось орать благим матом — или просто орать.       Хотелось дать этим двоим по подзатыльнику. Хотелось уйти и не возвращаться. Хотелось отвернуться и никуда не уходить.       Цинцю сдавил пальцами переносицу, едва ли добившись облегчения. Можно подумать, он знал, что такое друзья — за пределами банальности и всего, что ими называлось, но не было.       — Как ни странно, я и сам не имел ни малейшего понятия. Разве похоже, что я нуждаюсь в друзьях? — спросил он в итоге, и Му Цинфан даже не попытался скрыть невысказанное, но очевидное «да», написанное через всю его наглую рожу. Мирай не усидела молча, поправила: — Похоже, что у меня бывают друзья?       — Не похоже. — Лекарь кивнул без мгновенья задержки. Продолжал бесстыдно мстить.       — Это проясняет ситуацию?       Мирай заглянула тому в глаза и ретировалась. Встретив этот взгляд с невозмутимостью, заслуживающей удара в челюсть, Му Цинфан завершил свой акт мести.       — Нет, шисюн.       …Удавить мало.       Что же, Шэнь Цинцю проиграл битву, но не войну. По крайней мере, Юэ Ци избавился от этой своей гримасы мученика на алтаре братской любви и — быть может, хотя бы частично — от избирательности слуха; какие смелые, однако, мечты у этого Цинцю. Побеждённый, но не сломленный, он закатил на Му Цинфана глаза и вернулся к неправильному окну с видом на неправильный пик, оставив две головные боли развлекать друг друга. Одна вслед ему вздохнула, другая — совсем не деликатно прыснула.       

***

      — Ты вправду останешься?       Цинцю покосился на него через плечо и демонстративно помахал снятой с полки книжицей.       — При таких находках велик шанс, что я спалю весь корпус через день-другой. — Оторвав затылок от резного подголовника, Юэ Ци извернулся и поймал взглядом сборник стихов. — Это твоё, или пиявки настолько обнаглели, что делают заначки в покоях главы школы? Даже не знаю, что хуже.       Под вполне приличной обложкой скрывались куда менее приличные стихи. С иллюстрациями. Качество слога и мазков выдавали домашнее образование, выбор образов — авторство женщины. Та постеснялась подписать сборник, однако на ум так и шли цветочные псевдонимы. Цинцю вдруг представил, как на брате виснет хорошенькая госпожа, и… и обернулся к нему, застряв между отвращением и недоумением: сцена клеилась не то чтобы. Тот с видом обречённого заново улёгся под одеялом.       — Это подарок.       — Не знаешь, как отбиться от поклонниц? — конечно же, влезла Тварь, выдавив из Юэ Ци мину ещё более несчастную. — Так вот, к чему был тот зимний образ покойника. Святая твоя наивность, братец: женщины обожают страдальцев.       «Не суйся. Между нами!» Хватка чужой воли исчезла. Шэнь Цинцю ткнул книжицу обратно, разом потеряв к литературе интерес. Ей всё мало было — Му Цинфана, его — игрушек. Она резала людей словами, смакуя каждый беззвучный крик; на брате хватало следов её игр. «Попробуй баловаться им, как мной, и посмотрим, во что выльется следующее ключевое событие, Тварь».       Та промолчала. Юэ Ци тоже не стал ничего говорить, верно, думая о том, откуда его развратнику-брату известны подобные тонкости. В этой колючей тишине его полуулыбка казалась приговором.       — Разочарованно молчишь. Что ж, у тебя есть неделя на то, чтобы начать говорить-       — "Иначе мы зарежем твоих жену и ребенка". Нельзя было как-нибудь, ну…       — Значит, ты пришёл ради этого. — Теперь, когда эйфория от «братских» речей улеглась, ничто не мешало Юэ Цинъюаню снова строить из себя мученика. — Я сказал всё, что мог. Что ещё ты ждёшь услышать? И разве справедливо требовать ответы от меня, когда сам ты отказываешься давать их?       Врезать. Уйти. Никогда не возвращаться. Три единственных желания, какие способен будет испытывать Шэнь Цинцю в ближайшую неделю. Либо они затмят собой мысли о Мин Фане и Звере, либо окажутся настолько невыносимы, что отвлечься от них на картины смерти главного ученика станет облегчением. Цинцю спросил бы себя, когда его жизнь превратилась в это, если бы только не признал, оглянувшись, что его жизнь была этим с самого начала.       — Ты и не просил у меня ответов. Ни разу за тринадцать лет.       Славная привычка: делать прежде, чем как следует обдумаешь. Сейчас уж поздно было бежать с поджатым хвостом — из царства тончайших уз, где неосторожное слово-движение обернётся звуком лопнувшей нити, слишком хрупкой, чтобы быть; паутины недосказанностей, истончившихся чувств и иссохших воспомнинай, безжизненно качавшихся в своих коконах, пока Цзю пробирался сквозь них к креслу, оставленному Му Цинфаном у кровати. На негнущихся ногах, чувствуя ледяные когти, скребущие нутро.       Он не хотел отвечать на те вопросы.              Ему и не придётся.       Нынешний Ци-гэ ведь был комком тишины.                                                               — Ты поджёг поместье, чтобы сбежать?              Будь он проклят. Будь всё проклято.                            — …Да.              Свет единственной ночной жемчужины, казалось, потускнел. Шэнь Цинцю не ощущал на себе взгляда, уперев свой в дверь; не было причин смотреть — или желания видеть.       Что он мог сказать?              — Мы разминулись едва ли на день. — Когда Цинцю думал, что всему этому уж никак не вывернуться больней. Судьба… — Я задержался, слишком, и я не в праве… Я не хочу, чтобы ты услышал в моём вопросе упрёк. И всё же.       Не смотреть. Не смотреть. Не смотреть.       Не слышать. Цинцю скорее слушал бы упрёки, чем вопросы.       — Неужели… ты не мог подождать ещё один день? Всего один?       «Всего»?       Цзю задыхался каждый лишний миг. Ожидая не Ци-гэ, а рук, что уже сорвали с него пояс и потянулись бы повторить. Метаясь, раздразнённый мнимой свободой, какой щедро наградил молодой господин своего «будущего зятя». Хватаясь за первую протянутую руку. Разрываясь между верой, ужасом, амбициями, спешкой, клокочущей злостью — всем, на что способен был, что ненавидел, жаждал! Чего заслуживал.       Мог ли он сдержаться в тот день? Молча проглотить всё дерьмо и переползти из того дня в следующий, как ползал годами. Как ползал бы ещё десятилетия.       Нет.       — Нет, не мог. — И не собирался оправдываться.       За что?       За наглость считать себя человеком?       — Сяо Цзю?       Он ударил бы наотмашь, но слишком уж был занят борьбой с дрожью и подступающим искажением ци. Взглядом ударил. Попал. Цинъюань застыл, уже спустив ноги с кровати, с этой его миной обеспокоенного старшего брата — каким он лишь бывал, когда ЕМУ удобно!       — У тебя… — Что? Выброс тёмной ци? Дрожат руки? Рожа поехавшего убийцы?       — Цинцю, мы зачем пришли?       Продавать себя. «Меня. Позволять другим делать со мной, что нравится, если мне это выгодно». Ведь считать себя человеком оказалось большой ошибкой.       — Позволь помочь? — И благодетелям не было ни конца, ни края.       — Я и сам справлюсь, если заткнёшься.       — Вообще-то, мы пытаемся не ухайдокать твоего брата. Он твой брат, кстати...       Этот шум не стихал.       — …Когда тебе удобно.       — Знаю, что справишься.              Какая разница.              Цинцю прикрыл глаза, чтобы не видеть тянущейся к нему руки; рука отчего-то не торопилась вцепиться в вожделенного «Сяо Цзю», и всё же в какой-то момент легла между лопаток — легко, но уверенно. Тяжёлая, гудящая энергия побежала по меридианам будто бы вскользь, избегая раздавить их только чудом, или большим мастерством. Всё как-то разом улеглось: мысли, ци-       — Желание заехать брату в морду. — Желание заехать Твари, вопреки её стараниям, тоже притихло.       Осталось лишь навязчивое ощущение руки на спине. Открыв глаза, Цинцю снова посмотрел на… брата; Юэ Ци сидел неподвижно, явно затерявшийся в мрачных раздумьях, однако тут же вскинулся, почувствовав на себе взгляд. Под которым продержался отвратительно недолго и убрал руку, выдавив коронное:       — Прости.       — За что на этот раз?       — Что проку от твоих извинений? — честно поинтересовался Шэнь Цинцю, с бесконечной усталостью предвкушая ответ всезнающего главы Юэ, раз уж тот «необычайно разговорчив».       — Никакого.       Надо же, и это ему известно!       — Тогда зачем извиняешься? Не нашёл другого способа меня позлить?                     — Мне не по силам изменить прошлое. Что ещё остаётся.       — О-о-оо, какая прелесть, — взвилась Тварь даже раньше, чем вскипел Цинцю. — А ты не пробовал поработать над настоящим? Или выучить моё новое имя тебе тоже оказалось не по силам?       «ТВАРЬ!»       — Да я его не режу. Так, вопросы задаю. — Цинцю не тратил больше сил на разговоры, яростно скребясь о стены своего же тела. — Ответь мне, отчего, как ты считаешь, я зверею, едва заслышав старое имя? Ну! — Юэ Ци не ответил ничем, кроме обречённого упрямства на лице, это бесполезно! Хватит! — Что? Не ходишь за ответами ни к кому, кроме собственного воображения, а теперь стесняешься озвучить свои сопливые фантазии вслух?       …       — Разве ты ответил бы, — даже не пыталось быть вопросом; Шэнь Цинцю давно ушёл бы, наплевав на планы, игры и судьбы, не будь он пригвождён к проклятому креслу проклятой Тварью.       Та окатила придурка расплавленным презрением.       — За тринадцать-то лет, может, и ответил бы! Если бы хоть кто-то в этом сраном мире дал мне знать, что хочет меня слышать…       — Я хочу!       — Ци-гэ хотел! А на твой счёт у меня большие сомнения.       Это было неплохим способом выкрутиться. Это было правдой, забитой подальше от длинного языка. Не уколом и не ударом-       — Да-да, режу и не гляжу. Доставка суровой реальности на дом.       Дрянь! О, погодите, она не закончила!       — В один момент ты притворяешься, что ничего не изменилось, в другой — что изменился только я. Кому из нас двоих ты врёшь? И кому от этого легче. Правильный ответ: судьбе, — закончила она уже про себя, устраиваясь в кресле для сна. — Вопи сколько влезет, но задача у нас — рассорить твоего фантазёра-братца с его же фантазиями. И если ты не будешь этим заниматься, то займусь я, вот и делай свой свободный выбор. Спи уже.              …Все господа столь искренне удивляются, когда их брюхо вспарывает меч.       

***

      Таскаться за главой школы, может, и не было бы так уныло, если бы Тварь не отрезала тому язык! Юэ Ци лишь бросил, что должен как следует передать дела; Цинцю даже спорить не стал. Призраком прошелестел вслед за ним, мимо обеспокоенного Му Цинфана, мимо решительно не одобряющего главного ученика, и осел облаком скверной ци в кабинете, у двери.       Потянулись посетители: в основном, подчинённые и стайки адептов, зачем-то пожелавшие уточнить распоряжения у целого главы — гори она огнём — школы. О, Шэнь Цинцю хотел бы сказать, что сделал это по привычке. Не задумываясь. Случайно. Увы, он прекрасно понимал, что делает, когда распахнул веер, и понимание это наверняка светилось на его лице ярче праздничного фонаря. Не имевший привычки прощупывать местность духовным чувством, очередной олух подскочил от неожиданности, оборачиваясь. Цинцю не здоровался. Не пытался ничего изобразить. Просто смотрел, расслабленно покачивая веером.       Вопросы олуха к главе школы стремительно сократились до одного.       Следующий обнаружил засаду, расслышав едва уловимый скрип планок. Замолкнув на полуслове, олух мучительно медленно повернул к Шэнь Цинцю голову, деревянно, будто к злому духу, предчувствуя скорую смерть. Что ж, Цинцю без труда узнал в этом несимпатичном молодом человеке выскочку, что решил как-то раз втолковать тогда ещё Шэнь Цзю, где его место относительно будущего главы школы. На его беду, в тот день Цзю пребывал в скверном настроении.       — Как поживают твои меридианы? — Необычайно скверном.       Выдерживать усталый осуждающий взгляд Юэ Цинъюаня было не в новинку; с пугалом в лице неуравновешенного лорда Цинцзин процесс ускорился настолько, что уже через час братец задёргался в отчаянных поисках, чем бы себя занять.       — Ну точно родственники.       — Разве ты не должен сейчас медитировать? — как бы невзначай поинтересовался Цинцю, сам поглощённый трудным выбором.       Он разложил на коленях все веера, завалявшиеся у него в рукавах цянькунь, и никак не мог решить, каким же намерен стучать по макушкам сегодня. Выбор неописуемой важности.       По крайней мере, ему нашлось, куда девать глаза.       — Ты прав.       Так их похоронная процессия двинулась прочь от оживлённых площадок и шумных галерей куда-то вверх по склону, глубоко в сады, сквозь них и заросли, пока зелень не расступилась, явив поросший молодой травой пологий подъём к платформе для медитации. Это оказался вросший в землю валун, чью верхушку срезали единым ударом меча; умельцу не хватило терпения довести движение до конца: он слишком рано потянул меч вверх, оставив платформу навеки кривой.       — Твоих рук дело?       Смехотворно было ждать, что из сотен учеников, топтавших эти склоны, именно Юэ Ци окажется тем самым. Цинцю бросил эту шпильку, чтобы прервать неловкую тишину, однако ничуть не удивился, когда поймал на лице Юэ Ци выражение и шкодливое, и смущённое.       — Так очевидно? — И стратегически прикусил язык, впервые в жизни пытаясь разговорить этого болтуна нарочно. — Ты первый, кто меня разоблачил.       Утренняя скованность понемногу спа́ла; спали кукольные маски, дрогнула прямая, как сосна, осанка. Юэ Цинъюань присел на край платформы, больше похожий на сонную птицу, чем на заклинателя, улыбаясь чему-то далёкому.       — Я знал, что здесь почти никто не ходит. Недели через две разразился ужасный скандал: какой-то наглец посмел изуродовать любимый пейзаж учителя — на его любимом маршруте для прогулок! По счастью, моя ци успела рассеяться, а на пике хватало выдающихся молодых людей…       — И никто не заподозрил господина Совершенство, — закатил глаза Цинцю, ведь, в самом деле, как можно-то.       — Я сокрушался про себя, но все решили, что я молча осуждаю их безалаберность, — повинилось это несчастье в ответ. — Наказание получил весь пик, от мала до велика… Мне так и не хватило духу сознаться.       Шэнь Цинцю встречал предыдущего главу школы значительно чаще, чем хотел бы, и не испытывал к тому ничего, кроме желания подсыпать отравы в чай. Мерзавец всегда был бесконечно дипломатичен и исключительно… благоразумен, такой себе манекен всесторонне приятного человека. Это почти отвлекало от ползущего по спине холодка. Почти.       Теперь же, глядя на брата, Цинцю каждый раз срывал с сознания, как присосавшихся паразитов, вид его долговязой фигурки, сложившейся в луже собственной крови, скребясь о стены, и крики с мольбами, которые никто не собирался слушать. Твёрдость, с которой Юэ Ци поволок своего Сяо Цзю прямиком на Цинцзин, будто нёс мимо главы школы контрабанду. Тогда Цзю злился, что его в очередной раз продали — после часа торгов, как залежалый товар, — не дав и иллюзии выбора. Но, возможно, Юэ Ци лишь пытался обеспечить им обоим защиту — единственным способом, до какого додумался.       — …Я собой не горжусь.       — Зря, — буркнул Шэнь Цинцю, усевшись в тени возмутительно лохматого кипариса и прикрыв глаза, не до конца уверенный, как поддержать разговор. — Твой учитель был ублюдком, но он сдох, а ты выжил и смеёшься последним, сидя в его кресле. Многих не хватает и на это.       Юэ Ци снова помрачнел, не пытаясь, впрочем, ни защищать учителя, ни отрицать их вражду, ни прятаться за притворной скромностью, будто получил это место случайно, а не выборол в многолетней политической войне. Его дипломатический талант, похоже, спотыкался исключительно о Шэнь Цинцю, и с темы своих с учителем отношений он слез не изящней, чем старуха с воза.       — Считается, что он вознёсся.       — Он-то? — Хотелось думать, что в тот миг где-то далеко чихнул один Лю Цингэ. — Жаль, я так ни разу и не подсыпал ему отравы.       — Надуйся!       «Чего?» — споткнулся Цинцю мысленно, и ощутил, как чужая воля рисует на его лице почти детское недовольство.       В реальности, где каждое проявление Шэнь Цинцю понималось превратно, где приходилось водить людей за руку и объяснять очевидное на пальцах, он должен был привыкнуть, что его привычный сарказм воспринимали всерьёз. Даже «Ци-гэ». Особенно Ци-гэ. Вот только мне больше не пять, я не корчу такие рожи.       — А братец об этом знает?       Цинцю взглянул на того, отбросив попытки выдать научные тычки за что-то другое.       И увидел не радость жертвы шарлатана — а сомнение.       Недоверие.       Пытливый осторожный взгляд, не задержавшийся и на миг — но Шэнь Цинцю успел. Поймал, заметил. Теперь он знал: Юэ Ци взаправду понимал его фальшь, как ему того и хотелось. Ещё вчера — хотелось.       Что с этим делать? Цинцю, откровенно, представления не имел, как общаться с незнакомцем, носившим лицо его брата. Как называть его. Как в глаза ему смотреть, не знал, — в те самые, что научились не мигая лгать, а может быть, всегда умели.       — Я разбираюсь в его характере ещё хуже, так что даже не пытайся меня спрашивать.       В таком случае, оставалось самозабвенно тыкать в засранца палкой без какого-либо плана, будто завтра не наступит.       — Хорош стратег. Судьба Цанцюн в надёжных руках. — Воображая, как даёт Мирай подзатыльник, Цинцю нырнул в эту дарёную злость с постыдным облегчением.       — Как же мне опротивели… твои кукольные маски. — Честно? Честно! Впервые, может, за пару десятилетий. — Ты не веришь ни одному моему слову и ищешь скрытый мотив в каждом действии — мне это известно, сколько бы бесцветных улыбок ты ни натянул.       Посидели. Помолчали. Погода замечательная.       — …Я знаю.       — Так почему не прекратишь извиваться? Титул местного змея по праву мой.       — Сяо Цинцю, твоя репутация-       — Вопрос был не о ней, кончай петлять.       Цинцю всегда был тем, кто бежит от разговора всеми правдами и неправдами; выяснялось, остальные бежали следом — Цинцю просто не имел привычки оглядываться. Теперь же он остановился, и смотрел в их трусливые спины.       — Если ты мне не веришь, — прервал он затянувшееся молчание, — чего же ты от меня хочешь?       Это было ошибкой.       — А чего хочешь ты?       …       — Можно, я его стукну?       Цинцю даже не хотелось драться или уйти. Он просто давился иронией: кто бы мог подумать, что спустя столько лет он наконец услышит от брата этот вопрос — вот так? Была ли хоть капля искренности в нём, или Юэ Ци задал его только для того, чтобы не отвечать самому?       Смех вырвался, непрошенный и неуместный; не лай, не рык, а хрип подыхающей собаки.       — Жить. — Ледяные руки вертели его головой.       — Я просто… — Руки в язвах, в огне раздирали сердце. Бледные девичьи тащили за горло. Руки хватали, тянули, толкали, владели.       — Я ЖИТЬ ХОЧУ! — Это не жизнь. — Разве я хочу так много?!       Юэ Ци имел наглость выглядеть удивлённым, словно не предполагал, что у его бесценного «Сяо Цзю» могут быть реальные проблемы. Или что в Шэнь Цинцю есть что-то человеческое?       — Сяо Цзю… — проговорил он медленно. — Что не так?       — Ну надо же, и пятнадцать лет не прошло.       Пятнадцать. Спроси «Ци-гэ» тогда, и Цинцю бы ответил. Не сразу, неохотно, выблёвывая всю ту дрянь, что с ним сталась, оговорками там и здесь — но ответил бы. Таким уж человеком был Ци-гэ: с ним тянуло делиться, даже когда не хотелось. Он делал легче просто зная. Он умер в пещерах Линси, как Сяо Цзю умер в поместье.       Шэнь Цинцю доверял Юэ Цинъюаню не больше, чем тот ему — и ни за что не мог сказать об этом вслух теперь, когда любое неосторожное слово рисковало толкнуть его фигуру Надзирателю в руки. Слишком много всего стало «не так». Да и в сущности…       — «Какая разница». Не правда ли? — Вот и вернулся этот нож к владельцу. Бесполезными извинениями повеяло прежде, чем Юэ Цинъюань успел раскрыть рот. — Заткнись. Заткнись и медитируй.       Таким уж человеком был Шэнь Цзю: он носил всаженные ему в спину ножи до тех пор, пока те не врастали в раны, навеки становясь частью его существа. Однако порой, очень редко, удавалось вернуть их прежде, чем это случится. Прямиком в середину груди «вернуть», где им самое место.       — То есть, ты наконец-то перестанешь повторять эту фразу, как попугай? Были б ноги, пустилась бы в пляс.       «Не дождёшься».       — …Я заставил тебя ждать ответов куда дольше, чем имел какое-либо право; права торопить тебя у меня и подавно нет. Я дождусь, Сяо Цинцю.       Сказав это, Юэ Цинъюань, уже принявший подобающую позу, действительно закрыл глаза и выровнял дыхание. Он, казалось, запросто мог медитировать где попало, когда попало, вовсе не отвлекаясь на жужжащие вразнобой тысячи тревожных мыслей. Либо у него их не было, либо он и впрямь стал настолько хорош. Так он и застыл, умытый солнцем, с виду безмятежный, почти идеальный человек на почти идеальной платформе.       Цинцю терпеть не мог этого сукина сына с его высокомерием, одолжениями и ворохом обещаний.       Но может быть — наверное, — согласен был познакомиться с ним заново.       

***

      Неожиданно для себя Шэнь Цинцю сумел как следует сосредоточиться и принялся наконец наводить порядок в собственном духовном теле. Прокля́тое недельное искажение отбушевало в нём не хуже урагана; обломки камней и с корнями вырванные деревья то тут, то там забили русла рек-меридиан, где без того текла сплошная баламуть. Несмотря на усилия Му Цинфана, работы оказалось так отвратительно много, что, расчистив один канал, Шэнь Цинцю невольно переходил к следующему, будто забыл о самой возможности остановиться.       Когда он всё же открыл глаза, встретили его глубокий полдень и свободно рассевшийся на своём валуне Юэ Ци, переодетый в свежее.       — Это ж сколько он на тебя так пялился? Ни разу не крипово, ага.       Потому что полдень оказался следующего дня. Максимально нейтральным тоном Юэ Ци сообщил, что утром с просьбой увидеть учителя приходил главный ученик Цинцзин, да только ушёл, не дождавшись того из медитации. Стало быть, Шэнь Цинцю избежал неловкого прощания лишь милостью судьбы, а значит, ничего хорошего в том быть не могло. Чутьё било тревогу, следовало всё проверить лично, отправить что вдогонку, пока мальчишка не уехал далеко, и Цинцю, сдав вяло брыкавшегося братца Му Цинфану, помчался инспектировать свой бедовый пик.       Цинцзин не рухнул — пока. Мин Фань со Зверёнышем запасли в дорогу всё необходимое и даже больше. Никаких происшествий. Никаких проблем.       — Они, по-моему, даже не дышать согласны, лишь бы ты потерялся отсюда на лишний день.       «А бездельник при этом я!»       На Цюндин, тем временем, поджидал Юэ Цинъюань, наведший справки и жаждущий знать, отчего же Шэнь Цинцю счёл хорошей идеей отправить двух младших учеников на смерть.       — Мне казалось, ты высоко ценишь Мин-шичжи, — не то спросил, не то обвинил засранец, потягивая жасминовый чай.       Ему улуны пить никто не запрещал — Юэ Ци демонстрировал солидарность. Как выяснилось, Му Цинфан чуть не лопнул, расхваливая перед главой школы сознательность Шэнь-шисюна, по собственной инициативе перешедшего на целебные чаи самосохранения ради.       — Знал бы он, что твою сознательность Мирай зовут…       Теперь излишне деятельный кузнечик вливал в Юэ Цинъюаня часть лекарств в форме чая, не встречая большого сопротивления, и радостно прыгал с пика на пик, помолодев, казалось, ещё больше, хотя куда уж. В его усатой голове — Шэнь Цинцю даже не сомневался, — пышно цвели манипулятивные стратегии против упрямых пациентов в целом, и двоих конкретных лордов в частности. Угроза намешать для Шэнь-шисюна особых благовоний по-прежнему висела в воздухе.       Быть может, Му Цинфанова энтузиазма хватит и на то, чтобы вытащить Мин Фаня из могилы, пойди всё кувырком.       — Если ты намерен ставить под вопрос способности моего главного ученика, я с удовольствием поставлю под вопрос дисциплину твоего.       По мановению руки сопляк исчез с террасы, оставив их одних. Над головой парили облачка и пели птицы, лицо щекотал приятный ветерок, а на лакированном столике стояла пиала с конфетами из сосновой пыльцы — ни на что из этого Шэнь Цинцю не купился. Он ждал нотаций. Порицания. Чего-нибудь в духе святоши Юэ.       Тот лишь молча пялился вдаль.       — Если же ты намерен меня отчитывать, отчего молчишь? Неохота больше тратить на меня слова?       — Это не так, — ответствовал святоша — и продолжил возвышенно молчать.       — Даёт тебе пространство высказаться, наверное? Язык из задницы он так и не вытащил, но что возьмёшь с собаки, кроме блох?       Прежде Юэ Цинъюань не требовал оправданий. Все его вопросы о разносортных инцидентах были риторического толка, заранее отвеченные им самим. Какое же большое одолжение он делал, разрешая змее говорить в свою защиту — впервые в их заклинательской жизни!       — Знаешь, что, Юэ Цинъюань? Сделай лицо попроще, пока я не вмял его внутрь черепа. Ты только и делаешь, что сомневаешься во мне, да вот оправдываться я не обязан! У меня были причины отправить их вдвоём, и у меня есть причины считать, что они справятся. Чего ещё тебе надо?       Юэ Цинъюань стоически разглядывал облако, не меняясь в лице. Он не пытался «ждать ответов» чуть менее буквально? Бороться с этим, впрочем, смысла не было никакого, а разбрасываться возможностями Шэнь Цинцю не планировал, потому проглотил гордость и заново опустился до объяснений.       — По моим расчётам, у них действительно есть все шансы завалить ту гуеву саламандру, хотя вдвоём я их отправил вовсе не поэтому, разумеется. — Он бросил на братца взгляд и столкнулся со взглядом встречным — спокойным и внимательным, будто с Цинцю в тот момент тоже заново знакомились. Пришлось отвернуться и убеждать себя, что этого на самом деле не было. — Они терпеть друг друга не могут. Один из них мой самый полезный ученик, второй — самый сильный. Полагаю, не нужно объяснять, на почве чего у них возник конфликт?       Не удержавшись, Цинцю всё же зыркнул в сторону Юэ Цинъюаня; тот, казалось, находил ситуацию забавной.       — Неужели, на почве трепетной юной любви? — …улыбнулся этот хмырь над ободком чайной чашки.       — Её тоже! — Шэнь Цинцю раздражённо взмахнул рукой, демонстрируя, как далеко он послал бы их трепетную любовь, будь у него хоть намёк на возможность. Через столик от него хлопал глазами удивлённый, так и не отпивший из чашки Юэ Ци. — Если эта охота не примирит их с существованием друг друга, боюсь, мне и впрямь придётся сослать Ло Бинхэ на Цзуйсянь.       Не то чтобы Цинцю всерьёз надеялся избавиться от Зверя, однако подготовиться следовало. Теперь, если встанет вопрос о переводе Ло Бинхэ на другой пик, у главы школы не возникнет слишком много подозрений. Тот смотрел… странно. Непривычно.       — Что ж, ты редко ошибаешься в подобных вещах. Уверен, мальчики вернутся живыми и довольными друг другом-       — Не сглазь.       Юэ Ци вдруг улыбнулся — по-настоящему, — и покачал головой:       — Если бы ты только больше говорил вот так, братец…       Тёплое «братец» (откуда оно свалилось) укололо колотящееся сердце. Цинцю спешно перевязал эту рану тремя слоями раздражения.       — Так мне следует постоянно объяснять людям, что я не рехнулся и не отупел?       Потускневшая было улыбка расцветала снова.       — Му-шиди никогда не говорил, что ты несносен?       …       — Несколько раз, хотя я понимаю с первого.       Над террасой зазвенел счастливый смех, но Цинцю даже угадывать не брался причину этой внезапной радости. На столике остывал недопитый чай и лежали нетронутыми конфеты; само их присутствие озадачило бы непосвящённых и запросто могло послужить основой какой-нибудь дурацкой сплетни: выражаясь загадочным языком Мирай, «хардкорные китайцы пьют чай без за́куси».       Но Цинцю знал, что Юэ Ци отдаст конфеты ему. И, впервые за долгое время, не собирался отказываться.              Дни потянулись неспешной чередой. Незаметно для себя Шэнь Цинцю вошёл в рутину, где гонял братца по тренировочному полю с утра, пил с ним чай, работал над своими бумагами, когда тот встречался с Му Цинфаном и медитировал, а вечерá проводил в его покоях за чтением книг, пока не засыпал или не уходил в медитацию сам. По правде, его время проходило и вполовину не так плохо, как он воображал поначалу. Не считая того, что на утренних тренировках Юэ Ци больше дурачился, едва ли скрываясь, и упрямо отказывался от полноценного спарринга. Или того, что его не раз приходилось хлопать Му Цинфановым рецептом по лбу, иначе приёмы лекарств оказывались избирательно и стратегически «забыты». Сам лекарь методов поехавшего Шэнь-шисюна по-прежнему не одобрял, однако их действенность всё же заткнула поток нотаций.       Где б ещё они нашли человека, способного безнаказанно хлопать по лбу самогó главу Цанцюн? Конечно, столь компрометирующие сцены оставались за закрытыми дверьми, где их видела всего пара доверенных лиц, но среди этих лиц Шэнь Цинцю приобрёл своеобразный — глубоко презираемый и вызывающий у них отвращение — беспрецедентный авторитет.       Был теперь Цинцю не гад ползучий, но гад полезный; вот уж воистину исправление репутации.       — Такими темпами ты скоро превратишься в оптимиста — страшно!       Ему не было страшно. Он просто тихо ждал, когда же всё неизбежно пойдёт кувырком.       Поскольку Цюндин, в отличие от владений Шэнь Цинцю, не считался запретной территорией, откуда не возвращались живыми, и, хуже того, был проходным двором целой школы, их с Юэ Ци чаепития на террасе прерывали многочисленные визитёры с других пиков. Наивно было считать, что перерыв главы школы и ненавистная змея при нём не станут главной новостью недели. Так же наивно было думать, что лорд Цинцзин не разгонит большинство любопытных своей кровожадной рожей. Юэ Ци, подобно лекарю, всё так же не одобрял и точно так же молчал. Исключением стали шиди, навещавшие его из искреннего беспокойства; обнаглевший братец незаметно подавал знак не вмешиваться и принимал таких как следует, оставив Цинцю слушать пакостное хихиканье Твари. Та сердечно поздравляла его с официальным статусом сторожевой собаки — каждый, мать его, раз.       Так она отвлекала Цинцю от улыбки, тёплой, но предназначенной не ему, и желания побросать таких обеспокоенных вниз с горы.       — Тебе можно зарабатывать деньги питьём уксуса на спор…       Само собой, сунуть нос в чужой вопрос на третий день пришла Ци Цинци. Вооружённая сплетнями лучше многих, она прицельно била по известным слабостям Шэнь Цинцю, не задевая репутацию главы школы. Юэ Ци собрался вежливо спровадить её, но Цинцю сам вернул ему его же незаметный знак не вмешиваться.       На фоне банальностей, вылетавших изо рта шимей, даже безобидные подзуживания Мирай казались смертельными оскорблениями, и это не было чем-то новым. Раньше эти банальности жалили надежду раба-Цзю однажды быть признанным как равный — как человек. Одно из многих ожиданий, по сценарию судьбы неспособных сбыться. Сладкая грёза-приманка. Цинцю похоронил её с остальными. Уколы Ци Цинци приходились в кровоточащую пустоту; им было нечего больше ужалить.       Шэнь Цинцю, чья жизнь давно перестала походить на саму себя, впервые открыто взглянул на шимей сверху вниз, как на брехливую шавку. У него были научная палка, скверный характер и брат-размазня. Цель его была проста и прозрачна в этот раз: подтолкнуть Ци Цинци к ошибке. Учитывая, что из них двоих от раздражения бурлил отнюдь не он, вышло до смешного просто.       Не удержавшись, Стерва сболтнула-таки о его порочном влиянии на честное имя Юэ-шисюна.       — И чем же моё присутствие здесь его порочит?       — Я ценю твоё беспокойство, Ци-шимей, однако и мне не вполне ясно, что ты имеешь в виду, — присоединился Юэ Ци со своей кукольной улыбочкой, разгадав его план.        Ци Цинци затихла под пристальными взглядами двух шисюнов. Она искала ответ, не выдавший бы её страсти к обсуждению их гипотетических «спаррингов» в постели. Хотя все знали, что глава школы знал, никому не хватало глупости упоминать эти мерзкие слухи при нём в какой бы то ни было форме. Наконец, Стерва одарила Шэнь Цинцю испепеляющим взглядом и улыбнулась в ответ.       — Видя, как Шэнь Цинцю склоняет главу Юэ к праздному безделью, разве можно не встревожиться?       — Рыба заглотила наживку и плюнула крючком рыбаку в глаз, — констатировала Мирай с редкой нотой веселья в голосе.       Какой чудовищный дуэт бы вышел, очутись она в теле Ци Цинци…       Будучи шавкой, та ретировалась при первом намёке на опасность, и Шэнь Цинцю повернул голову к Юэ Цинъюаню, сомневаясь, стоит ли спрашивать. В конечном счёте, всё же рискнул:       — Почему ты ничего не сделал с этой гуевой сплетней? Она свободно гуляет по школе уже больше года.       — Я попытался, и она затихла на долгое время, — Юэ Ци натянул свою любимую виновато-беспомощную маску и изящно развёл кистями рук, — однако люди подобрали её заново, стоило тебе покинуть пещеры Линси.       Иными словами, это второе пришествие сплетни, и гуляет она с осени? На носу лето.       — И?       Юэ Ци избежал встречи взглядами. Он пальцем не пошевелил в этот раз, не так ли? Уж не решил ли он, что Шэнь Цинцю виноват в этом бардаке не меньше, и пришёл его черед взять на себя уборку! Но затем Цинцю кое-что вспомнил.       Чудом пойманное недоверие, пытливое и осторожное, с каким Юэ Цинъюань смотрел на него, стоило лишь отвернуться. Этот человек управлял наибольшей школой в политической помойке заклинателей. Как бы он ни относился к сплетням, окружавшим «Сяо Цзю», у него не было права игнорировать те, что затрагивали его самого. Цинцю уставился на него не мигая.       — Не хочешь ли ты сказать, что нарочно позволил слухам снова расползтись? Зачем? Посмотреть, что твой чокнутый Сяо Цзю вытворит, заслышав их?! — Цинцю повторял, как мантру, что не должен был ожидать ничего лучше, что злость сейчас не по карману, и всё равно почти сорвался на крик. Захлебнувшись мантрами, но так и не получив ответа, он хрипло продолжил: — И что же? Эксперимент удался, или этот не оправдал твоих ожиданий, как обычно?       — Я давно не знаю, чего ожидать от тебя, С- — Обращение умерло в зародыше и сменилось вздохом. — В последнее время ты ведёшь себя вовсе странно, и началось это задолго до того искажения ци…       — Которого из них? — парировал Шэнь Цинцю, а сам судорожно выравнивал дыхание. Впервые в жизни он предпочёл бы, чтобы брату оказалось на него плевать.       — Вот и сейчас. Прежде ты скорее вспылил бы и ушёл, чем добровольно заговорил о своих искажениях.       …       Смутно, отдалённо он, кажется, помнил, что упоминания его позорного клейма навеки недоразвитого заклинателя когда-то заставляли его кипеть, рычать и рвать, лишь бы заткнуть их. Но его провальное совершенствование было предрешено и неотвратимо — то был не его провал и не его позор. Искажения ци стали надоедливой рутиной, на которую, в сухом остатке, они с Мирай могли лишь закатить глаза и двинуться дальше. Шэнь Цинцю был слишком занят истинной виновницей своих проблем, чтобы находить время на скандалы, способные, к тому же, стоить ему жизни в долгосрочной перспективе.       Он не предполагал, что это настолько заметно. Точнее, не ожидал, что кому-то настолько не плевать.       — Ты изменился, Сяо Цинцю, слишком. Изменился быстро и без видимой на то причины. Я не пытаюсь подозревать тебя в чём-либо, но разве сам ты не стал бы искать ответы, случись подобное со мной? И если бы оно случилось, спросил бы ты меня прямо? — Юэ Ци наконец-то хватило, чего ему там не хватало, чтобы посмотреть в сторону Шэнь Цинцю. — Если я спрошу сейчас… ответишь ли ты?       Это последнее было вопросом. Не риторическим, не вежливым и не для красного словца; Юэ Ци задал настоящий вопрос, важный вопрос — только ответь!       Цинцю ухватился за дурацкую идею: а почему не ответить? Если разыграть партию осторожно и не дать судьбе повода заменить их фигуры, что помешает им сражаться за свои жизни вдвоём, вместе? Не утопать в этом кошмаре одному, не захлёбываться потаённым ужасом их существования, бросаемый волнами, как одинокая щепка. Пусть даже брат не смог бы помогать без риска для себя, хватило бы простого знания. Чтобы кто-то знал то, что знал Цинцю, видел то, что он видел, осознал всё то, что он теперь понимал.       Чтобы хоть одна живая душа сказала ему, что тоже это видит.       Под бой сердца и подозрительное молчание Твари Шэнь Цинцю мимо воли вцепился взглядом в родное-чужое лицо, в надежду, блеснувшую на дне тёплых глаз — и затолкал всё это обратно себе в глотку, впившись ногтями в ладонь. Ему вдруг стало глубоко плевать, какое выражение наблюдал сейчас Юэ Ци.       Роль Шэнь Цинцю сводилась к тому, что никто и ни за что не верил ему до конца. Мог ли он поставить на это признание — всё? Всё, чего добился, свою жизнь, и выживание школы, а то и целого Царства Людей заодно? Мог. И хотел. К счастью, он уже уяснил тенденцию судьбы соблазнять его идеальными шансами. Он не собирался на это покупаться.       Да и поверь Юэ Ци в эту чушь, кто гарантировал бы его безопасность? Если бы Цинцю выбирал, кого втянуть в их с Тварью болото, уж точно не выбрал бы его.       — С вашим недодоверием, врать — тоже не лучшая идея. Ему не обязательно знать детали…       «…Но раз уж он заподозрил неладное, дешевле откупиться мелкой правдой», — согласился Шэнь Цинцю и нырнул в свой совершенно искренний мрак:       — Ты мне ничем не поможешь. Хочу я того или нет, с этим мне придётся справляться в одиночку. — «Он» должен был огрызнуться хоть раз за эту пару предложений, сформулировать их иначе, а лучше вовсе не отвечать. Он упустил момент, когда бросил притворяться кем угодно и начал притворяться самим собой…              — Это опасно? — спросил Юэ Ци после долгого молчания.       И получил честный ответ, который во всём мире поняли бы только одна покойница и один богами про́клятый лорд:       — Не опаснее, чем просто жить.                     Они, казалось, кое-как закрыли эту тему до поры, однако судьба была категорически против; на следующий день, не иначе в шутку, она швырнула им на головы запропавшего Лю Цингэ. Дуболом, следуя своему дуболомъему кодексу, не вошёл через дверь, а спрыгнул с Чэнлуаня прямо перед ними — так он возвещал главе школы о каждом своём возвращении.       — Мог вообще не возвещать. О, спроси его про предложение! — не к добру оживилась Мирай.       Памятуя случай с Инъин, Цинцю мучительно вспоминал, когда они с дуболомом успели что-то друг другу напредлагать — тот с зимы не появлялся! — пока в его памяти не мелькнули чуть округлённые в смятении штормовые глаза на споро краснеющем лице, и его собственный лающий смех. Шэнь Цинцю по сей день не мог с уверенностью сказать, что нашло на него в тот вечер или что ему следовало чувствовать в связи с этой своей выходкой. Повторять подобное он не планировал.       Хотя результат неизменно заставлял уголки его губ ползти вверх.       Увы, придя в себя, их излишне правильный Бох мог только утопить Шэнь Цинцю в презрении, и раз уж терять тут больше нечего, почему бы не попробовать кое-что? Спрятав непрошенную ухмылку за веером и вооружившись мрачной решимостью, Цинцю мысленно похоронил остатки своей репутации.       — Лю-шиди, ты подумал над моим предложением?       Бох Войны как раз закончил обмениваться приветствиями с главой школы, даже не думая здороваться со вторым шисюном. Юэ Ци, явно готовый к новой порции странностей, самоустранился из беседы: он был всецело поглощён танцем чаинок в чаше. Лю Цингэ же мгновенно напрягся, словно его памяти не потребовалось и фэня. Он презрительно сощурился, после чего послал Юэ-шисюну взгляд непонимающий и угрюмый. Тот покосился на Шэнь Цинцю. Который продолжал нагло пялиться на Лю-шиди.       Испытывая чувство дежавю, Цинцю пояснил:       — Видишь ли, Лю Цингэ из тех, кто считает нас с тобой любовниками.              Повисла неловкая тишина.       Из-за альтернативной одарённости дуболома, у Юэ Ци не могло быть с ним того же молчаливого взаимного понимания ситуации, какое было с Ци Цинци. А Лю-шиди, на что болван, всё же не мог считать уместным обсуждение интимной жизни своего уважаемого Юэ-шисюна, иначе давно бы её обсудил. Это было не лучше, чем бросить одну корку двум голодным псам. Напакостив, Шэнь Цинцю устроился поудобнее: с его места открывался лучший вид на битву этих двоих за порядочность в глазах друг друга.       Порой ему казалось, что в этом он становится всё больше похож на Мирай.       Лю Цингэ отрицал. Юэ Ци объяснял. Лю Цингэ отрицал, что нуждается в объяснениях. Юэ Ци с нетипичной для себя прямолинейностью объяснял предыдущие объяснения. Один пытался сказать, что его мнение ничего не меняет и не должно беспокоить шисюна. Второй изворачивался в попытках донести истину, не раскрывая сомнительного прошлого. Оба поглядывали на виновника: один в надежде на помощь, другой так, будто Шэнь Цинцю следовало ритуально самоубиться и прихватить эту тему с собой в Диюй.       Лю-шиди был, конечно, прав. Сам он ни с кем не сплетничал, а нынешняя вмятина на его восприятии главы школы ни на что не влияла и скоро бы разгладилась. Никому бы и в голову не пришло возиться с его мнением — если бы не его уникальная способность «умудряться». Лю Цингэ не сплетничал; он ронял единственную фразу, составленную самым неуместным образом, в самый неподходящий момент и в присутствии людей, которым однозначно не следовало её слышать. Именно этого опасался Юэ Ци и в итоге, исчерпав другие способы, обречённо признал:       — …мы выросли вместе. Как бы Шэнь-шиди ни журил меня, не следует видеть в этом знак неуважения. В конце концов, он всегда был таким.       — Аллилуйя, пятнадцать лет не прошло, бросаем конфетти. — Порой казалось, что привычкой возмущаться Мирай всё больше напоминала Цинцю.       Лицо Бога Войны с его бесконечно углубляющейся складкой меж бровей теперь окрасилось задумчивостью, и его оценивающий взгляд стал переползать с одного шисюна на другого.       — Вы не похожи на друзей, — заключил этот мыслитель и снова задумался. — На кровных братьев тоже.       — Мы названные, — покончил с этой вакханалией Шэнь Цинцю, — даже в персиковом саду кланялись.       В шутку, перед тем, как он спёр оттуда персики.       — А в шутку ли?       «Мне почём знать».       В соответствии с волей судьбы, Лю Цингэ не поверил его словам до тех пор, пока их не подтвердил куда более надёжный Юэ-шисюн. Тогда сомнения развеялись, недопонимания разрешились, в уме дуболома наступила эпоха мира. Кивнув, вероятно, собственным мыслям, Лю Цингэ бросил:       — Отчего было сразу не сказать? — …прежде чем распрощался и улетел. Небось, удрал, пока змей с Цинцзин не втянул его во что похлеще. Или нуднее.       Сам Цинцю ответ знал, даже несколько. Не желая оставлять судьбе рычагов и не дожидаясь пинка Мирай, он фыркнул.       — Я всё равно не признал бы братом того, кто обещал и не вернулся.       Он всей душой хотел ненавидеть Мирай — Тварь, — не меньше, чем судьбу, и проклинать обеих одинаково. Они вели свою партию, не считаясь с людскими жизнями; капризы обеих оборачивались его болью, его кошмарами — ранами и усталым горьким сожалением, пронизавшими его брата, казалось, до самого нутра. Не сочти Тварь фигуру Юэ Ци полезной, дала бы она этот шанс?       И всё же, его не дал бы никто другой.       Напряжённая атмосфера на террасе понемногу рассеялась.       — Если позволишь… Ты упомянул некое «предложение»?       Прежде, чем Цинцю успел задуматься, его — не его рот предательски выдал:       — Я пригласил Лю-шиди к нам третьим. — Тварь наслаждалась потрясённым видом жертвы и, судя по дрожащим лицевым мышцам, едва сдерживала смех. — Шучу. Я пригласил его к себе вторым. Теперь, если об этом ляпнет Цветик, у Булочки не рухнет мир. Ну разве я не молодец? Видел бы ты его физиономию…       Юэ Ци возился, дёргался, бросал взгляды; ему явно хотелось сказать очень многое, но в конце молчаливой борьбы с самим собой он только вздохнул, всем существом излучая сожаление — не горькое и почти не усталое.       

***

      «Действительно, а не затруднит ли меня».       Сидя у ложа ни разу не больного, притворявшегося спящим, Цинцю равно притворялся читающим, на деле занятый анализом ситуации.       — Книгу вверх ногами переверни.       Его возвращение на Цинцзин пришлось отложить на один день по сердечной просьбе Му Цинфана. Если Шэнь Цинцю «не затруднит». Ведь состояние главы школы не вполне стабилизировалось, знаете ли. Как будто Юэ Ци отвал духовности и заворот ядра лечил, а не навёрстывал пропущенные приёмы с процедурами.       Его своеобразный больничный, лорд Цинцин, решивший побездельничать за компанию, поведение лорда Цяньцао — при всех странностях, это не должно было смотреться так уж подозрительно. Марионетки-лорды играли самих себя достаточно убедительно, чтоб одурачить эту школу. В то же время, они дурачили друг друга, преследуя собственные тайные цели. Шэнь Цинцю заглаживал последствия Му Цинфановой оговорки, подспудно пытаясь прибрать фигуру брата к рукам; Юэ Цинъюань привычно искал примирения с «Сяо Цзю», а в реальности изучал подменившего его незнакомца; хотя истинные цели Му Цинфана оставались загадкой, странно было бы считать, что тот затеял возню просто так.       Эту вполне закономерную пирамиду предлогов венчал единственный вопрос: почему судьба это разрешила? С её арсеналом дурацких совпадений, пожелай она остановить взбунтовавшиеся фигуры, те остались бы слепы, глухи, и уж тем более не вели бы светских бесед, мирно хлебая чаёк погожими днями.       Она сменила тактику? Признала за собой потерю Шэнь Цинцю, который безраздельно принадлежал Мирай? Та оговорка Му Цинфана, за чью фигуру они бодались, не могла быть случайностью — чем тогда? Контратакой? Или ловушкой? Что ж, ловушка, похоже, сработала: недоверие Юэ Ци переросло теперь в открытое подозрение, и всё руками самого Цинцю.       — Интересно, в чём он может тебя подозревать?       «Во всём, что судьба пришьёт мне, вот и скажи, что это может быть».       Бросив бессмысленно пялиться в книгу, Цинцю перевёл взгляд на брата — искусственную расслабленность, нарисованное умиротворение, — и, промедлив куда дольше, чем рассчитывал, осторожно взял того за запястье. Юэ Ци не выказал малейшей реакции, но целью была и не она, а уверенность, что этот болван не сляжет «случайно» по-настоящему, как только за Шэнь Цинцю закроется дверь; в конце концов, судьба могла ударить откуда угодно. Однако духовное состояние Юэ Ци оказалось даже лучше, чем при их столкновении в пещерах Линси больше года назад. Хотя духовными калеками были они оба, на фоне Шэнь Цинцю сиятельный глава школы демонстрировал прямо-таки образцовое здоровье.       Здесь мелочный злодей сего спектакля имел бы возмутиться несправедливости бытия и впасть в бессильный гнев. Но Цинцю больше не принадлежал судьбе. Этот гнев отправился в те же глубины, что и весь гнев предыдущих недель, стратегически проглоченный. Да что уж, Юэ Ци, это зерцало хитрозадой доблести, всегда таким и был — не пора ли привыкнуть?       — Сделай.       …       «Чего тебе сделать, любезная госпожа?» — Цинцю покосился бы на неё, как на идиотку, если бы мог.       — То, что на самом деле хочешь.       Он хотел всего подряд, начиная острым мясом на палочке и заканчивая солнечным утром, где он проснулся бы и осознал, что бред про судьбу, войну с демонами и покойницу в голове был всего-навсего плохим сном. Список рассыпался лавиной ледяных осколков, когда чужая воля привычно проскользнула в каждую мышцу этого тела. Рука, почти убравшаяся с запястья Юэ Ци, вдруг остановилась. Затем вернулась. И двинулась дальше, пока не обняла его ладонь.       Ладонь дёрнулась.       Замерла.       Юэ Ци весь, казалось, окаменел, и звук его размеренного дыхания растворился в наступившей тишине.       «Хотел»?! Уж не ЭТОГО! Слишком близко, слишком просто, слишком-       — Я просто подумала. Ты столько лет морозился, потому что не знал, есть у тебя брат или нет. А Булочка знает, что у него ещё есть брат? — Тварь цыкнула. — Не подведи, моя новая инвестиция. Мне ваше держание за ручки боком вылезет при нынешней экономике.       «Не такой ценой!» — Шэнь Цинцю не собирался признавать это безумие, точно не собирался за него отвечать! В уме живо вспыхивали улыбки, ещё более кукольные, взгляды ещё подозрительнее, слова ещё холоднее…       Юэ Ци вдруг заворочался. Якобы во сне, он сполз с резного подголовника и повернулся на бок, накрыв их руки складкой одеяла. Там, под этой складкой, его пальцы крепко сжали ладонь Сяо Цзю.                                                        «Пусти».       Тело, вновь его, не сдвинулось. Цинцю долго вглядывался в родное-чужое лицо, в треснувшую маску, в долговязую фигуру под одеялом, такую же по-глупому смертную, как годы назад. Было тихо. Было пусто.              Они никогда не расскажут об этом. Не признают, не упомянут вслух, даже наедине. Такие вещи живут молчаливым знанием в потаённых уголках сердца — они не нуждались в словах. Цинцю всяко не знал, что говорить.              Ни один из них не спал той ночью.              На утро Шэнь Цинцю покинул пик в компании бодрого Му Цинфана. В голове было по-прежнему пусто и тихо; бороться с судьбой выходило накладно одному, будучи своей собственной единственной слабостью, так каким гуем он должен был делать это теперь?       Ему быстро надоели косые взгляды чересчур пронырливого лекаря.       — Хотел бы я знать, чем он соблазнил тебя на эту аферу.       — Прошу прощения?       К счастью Му Цинфана, его кусачий пациент пока не был настроен на ссору.       — Сделай нам обоим одолжение и не держи меня за идиота. Думаешь, он первый раз такое выкидывает?       — Отнюдь, шисюн. — Засранец лучисто улыбнулся. — Когда глава Юэ просил задержать вас на день, он уверил меня, что вы поймёте.       Пойму, значит. Ещё б не понять. Когда благородные порывы Ци-гэ заканчивались очередной болячкой, ничего не оставалось, кроме как сидеть с ним и следить, чтоб не сгорел от лихорадки. А стоило ему пойти на поправку, он превращался в умирающего, самого больного и несчастного старшего брата, вынуждая остаться с ним хотя бы на пару лишних часов. Шэнь Цзю был малолеткой, а не идиотом, и схему раскусил довольно быстро, но по-настоящему злиться на болвана отчего-то не получалось, и каждый раз он делал вид, что клюнул, ограничившись ворчанием.       Выходит, Юэ Ци всегда знал, что он знал.       — Погоди, Му-шиди. Я слетаю обратно, отвешу ему пинка. — Никуда он, естественно, не полетел, держа Сюя вровень с мечом Му Цинфана.       Тот прищурился, но коситься, наконец, перестал. И заговорил без обычной уверенности в голосе:       — К своему стыду, я никогда не подозревал в вас… — Он замешкался.       — Человечности?       Шпильку в адрес своей морали Му Цинфан проглотил на удивление смиренно.       — Полагаю, мы оба можем согласиться, что, глядя на вашу манеру поведения, ошибиться в суждениях трагически легко. — Шэнь Цинцю во все глаза уставился на первого человека, заметившего трагизм его роли. Тот, впрочем, не закончил: — К слову об этом. Я… не хочу показаться бестактным, и всё же возьму на себя смелость нечто прояснить.       — Жги, Чаёк, я на краешке сиденья. — Судя по сложному выражению на лице Му-шиди, грядущая сцена и впрямь имела все шансы повеселить этот неупокоенный дух зрительницы.       — Я, правда, ценю вашу честность, шисюн… весьма. — Мирай начала посмеиваться; у Цинцю такой возможности, увы, не было. — И всё же хотел бы заметить, что нет ничего притворного в том, чтобы выражать свои мысли немного иначе, чем они звучат у вас в уме…       Мирай откровенно гоготала. Цинцю же смотрел на жертву своего воспалённого чувства справедливости и не испытывал ни капли сострадания.       — Мне это известно.       Какое-то время было слышно только свист ветра и далёкий гомон пиков.       — Шэнь-шисюн… Вы делали это нарочно?       — Часто ли тебя случайно тошнит содержимым головы на посторонних? Я лорд Цинцин. Уж изъясняться меня учить нужды нет.       Му Цинфан, казалось, переосмысливал все их предыдущие беседы, принимая всё более возмущённый вид.       — Зачем? — спросил он в итоге, явно сдерживая эмоции, вместо гневного «За что?!».       — Ради мелочной мести, зачем ещё?       …И научного тыка, но об этом лекарю знать было вовсе не обязательно; если одурачить удалось даже его, остальные не должны были доставить больших трудностей. Эти люди знали Шэнь Цинцю настолько поверхностно, что, при должном старании, им удалось бы скормить любую хоть сколько-нибудь правдоподобную чушь.       По правде, он ожидал быть раскрытым вскоре после того, как решился на эту затею. Кто бы заподозрил Му Цинфана в таком легковерии? С другой стороны, репутация Шэнь Цинцю как человека была хуже только его репутации горного лорда — вероятно, боевые братья и сёстры сомневались даже в его способности разговаривать.       — Ты всегда был жуткой язвой. Раньше ты бросался оскорблениями завуалированно, а теперь — как придётся. Вдруг тебе искажением фильтр отшибло?       «В самом деле, а вдруг?» — Цинцю от души гладенько ухмыльнулся и добавил:       — Твоё мнение обо мне так оскорбительно невысоко, что я не смог удержаться.       До Цинцин они долетели в громком молчании. Цинцю хотел спросить, чего ради лекарь за ним увязался, но рассудил, что узнает об этом и так, и взглянул на того выжидательно, остановившись на крыльце бамбуковой хижины. Не проронив ни слова, Му Цинфан протянул ему тонкую связку палочек благовоний.       — Оп. Раунд два.       — Они в достаточной мере испытаны, уверяю.       — Ты человек поистине пугающего упорства, шиди, — отшутился Цинцю полусерьёзно, но благовония принял. — Теперь твоя совесть может почивать спокойно?       Му Цинфан кивнул.       — Даже при сильном искажении ци вам вряд ли придёт в голову зажечь их все разом, чтобы драматично задохнуться.       — Ага, уже вижу, как ты стоишь над ними и агрессивно дышишь…       Действительно, маловероятная сцена. Цинцю её представил.       Зачем он её представил?       «Меня окружают одни идиоты», — заключил он, безуспешно пытаясь сдержать смех. Глядя на его подрагивающие плечи и скрывший пол-лица рукав, Му-шиди тоже заметно расслабился, потеряв часть угрюмости. В вопросе самосохранения он наверняка доверял Шэнь Цинцю намного больше, чем тот доверял сам себе.       — Я обязательно навещу вас, — пожалуй, не звучало, как угроза.       

***

      В ходе этих приключений Шэнь Цинцю успешно убедил себя не тревожиться за свои бедовые две фигурки. Он убедил себя настолько твёрдо, что искренне удивился, когда к нему ворвался один из младших учеников, перепуганный и запыхавшийся, лопоча что-то о возвращении.       От ворот школы Мин Фаня и Ло Бинхэ забрали сразу на Цяньцао.       — Да ладно тебе. Я бы знала, если б кто-то помирал, — «утешила» Тварь, пока Шэнь Цинцю запрыгивал на Сюя.       Ему безразличны были взгляды, какие бросали на него целители. Он наверняка выглядел гораздо холоднее, чем следовало, и производил впечатление того, кто пришёл критиковать работу пика, нежели проведать собственных учеников, но в том не было ничего нового. Му Цинфан оказался по горло занят другими пациентами; мальчишек взяла на себя его шимей. Она же встретила Шэнь Цинцю, вызвалась провести и даже обрисовала ситуацию без единого словесного пинка с его стороны. Подобревший Кузнечик постарался, не иначе.       Ожидаемо, Зверь избежал отравления несмотря на многочисленные открытые раны. Мин Фань же отделался в основном ушибами, зато чуть не умер от яда; каким-то фантастическим образом весь запас противоядия ушёл на то, чтоб довезти его до школы живым. Он был без сознания, но его жизни больше ничего не угрожало.       — Успе-е-еех?       «Заткнись».       Лично прощупав меридианы бледного до зелени Мин Фаня и постепенно расслабившись, Цинцю решил не тратить визит попусту. Хотя мальчишек разместили вместе, койка Зверёныша, которому тоже прописан постельный режим, опустела одновременно с прибытием головореза-учителя на пик, будто это помогло бы оттянуть неизбежную встречу. Любимец судьбы или нет, всё-таки Зверь оставался довольно юн. С подсказками прохожих и помощью Мирай его удалось отыскать на лавчонке у пруда в одном из дальних садов — перебинтованного от макушки до пят, напичканного пилюлями и крайне угрюмого. Даже так, он встал и поклонился без задержки. Он остался стоять, глядя Шэнь Цинцю куда-то под ноги, молча, видимо, решив не раздражать ни вопросами, ни бессмысленными оправданиями. Умный сучонок.       Он проделал весь обратный путь, едва позаботившись о собственных ранах. Можно только представить, как проходила сама битва. Он принял слова учителя настолько близко к сердцу, что едва из кожи не вылез, лишь бы его горячо ненавидимый Мин-сюн выжил хотя бы чудом. Судьбе выгодно было вскармливать эту ненависть, выгодно было за спасение шисюна взять с Ло Бинхэ наивысшую цену, какую только могла. Финальным же штрихом было бы пустить все страдания по ветру: чтобы учитель если и не выгнал, то превратил его жизнь в невыносимый кошмар, хуже предыдущего.       Шэнь Цинцю находил всё больше причин обрадоваться тому, что не был любимцем судьбы.       Впрочем, не то чтобы под Мирай жилось намного лучше.       — А с тушей что?       — Этот ученик не был расторопен и не нашёл способа доставить добычу целиком, не задержав Мин-шисюна. Если учителя не оскорбит такая малость, этот принесёт ядовитые железы, сердце и язык саламандры сейчас же. — «Занятный список. Кто-то воспользовался пропуском в библиотеку по назначению, я погляжу».       Зверь ещё и не с пустыми руками вернулся. Как там выражалась Мирай? «Кругом особенный»? Да, определённо. Сперва Шэнь Цинцю хотел проверить добычу лично, однако вовремя вспомнил, что у чудо-куховара Ло Бинхэ имелся богатый опыт разделки туш и «кругом особенные» таланты. Единственное, что могло помешать ему вырезать органы как следует, это вмешательство судьбы. А зная Зверёныша, он вряд ли стал бы предлагать дурную работу в такой ситуации.       «Не стал бы ведь?»       — Ну, он же не дурак.       Шэнь Цинцю кивнул.       — Нет необходимости. Передай их шишу Му и скажи, что это благодарность за предыдущие благовония.       Внутренности ядодышащей саламандры, помимо полезных, имели свойство невообразимо смердеть. Опытного Му Цинфана подобной ерундой не возьмёшь-       — Но символизм-то, символизм. Теперь поползут слухи, что вы с Чаёчком подарками обмениваетесь, потом другие лорды начнут лезть на Цяньцао с вопросом «как же ты этого добился», а там ещё и брат приревнует… Ничего, Цинцю. Будут через обручи у нас прыгать, как цирковые собачки.       Пока Мирай блуждала мыслями в светлом будущем, Цинцю продолжал стоять возле пруда, один на один с головной болью по имени Ло Бинхэ. Звёздные глаза загорелись заново; с каждым мгновением они сияли всё ярче и ярче, пока мальчишка не согнулся в поклоне — не коленном, но очень низком.       — Этот понял! Безмерная благодарность учителю!       Головная боль грозила перерасти из метафорической в настоящую.       — И что же ты понял?       — Глубину мудрости учителя, — «скромно» улыбнулся этот мелкий засранец. — Наш конфликт потянул за собой множество других и стал источником беспорядка на пике. Учитель же напомнил, что мы боевые братья, которые могут и должны работать сообща ради общей цели. Авторитет Мин-шисюна, подкреплённый силой этого ученика, сможет утвердиться и таким образом далее утвердить авторитет учителя, а победа над опасным монстром заложит фундамент уважения в сердцах многих. После этого, вдвоём нам не составит труда поддерживать порядок даже среди старших учеников или при конфликтах с учениками других пиков, прежде отнимавших драгоценное время учителя. Этот не допустит столь безответственного поведения впредь.       Шэнь Цинцю еле сдержал желание похлопать глазами — или похлопать Зверя веером по башке, на худой конец. Даже он сам не знал за собой таких смелых фантазий!       — …Это также ответ на предыдущий вопрос учителя, — поспешно добавил паршивец, вероятно, насчёт той глупости про живопись с каллиграфией.       Всё это время согласно угукавшая, Мирай прыснула со смеху и ничего не сказала.       Ей было смешно.       В отличие от Шэнь Цинцю, она ни на миг не забывала, что смотрит на непобедимое орудие судьбы, неистребимого монстра в теле щуплого мальчишки. В отличие от Шэнь Цинцю, она прекрасно знала, что делает, знала риски и знала, чего ожидать. Её не накрывал ужас осознания, потому ничто не мешало ей смеяться.       «Вынужден признать, я действительно не имею ни малейшего понятия, как работают перекошенные мозги Ло Бинхэ. Но я перегрызу судьбе глотку, если потребуется, чтобы они продолжали работать на меня».       — Иначе нам кранты?       «Иначе нам пиздец».       Тварь мягко выдохнула воображаемый воздух.              — Теперь ты понимаешь.