Incha katarvum

Намджун устало откидывает голову на сиденье. За окном такой любимый, но и ненавистный ему Сеул. Его супер безопасная ауди цвета металлик плавно катится по бесконечной асфальтной ленте, собирая капельки дождя. - Сбавь тепло, Рю. Безмолвный водитель кивает и уменьшает исход тепла от печки. Намджун так и не получил водительские права. По правде, даже не пытался. Тэхен с Чимином изо всех сил старались обучить его основам, но после того, как он чуть не вписал тачку Чимина в мусорный бак, а тачку Тэ таки вписал, они забросили это дело. Но машину всё же купил – задолбался сбегать из такси, в котором его просят дать автограф или сфоткаться. На ёмкий вопрос Юнги «Нахуя?» ответил, что найдет водителя. Точнее, найдет кого-то кто найдет ему водителя. Манал он заниматься такими вещами, делать ему нечего. Намджун в принципе перестал заморачиваться многими вещами. В какой-то момент прижало видать, надоело трястись из-за каждого слова и лишнего движения. Может возраст, а может общее состояние многолетней заёбанности. Возможно стоило как-то подготовить фанатов или обсудить всё сначала со стаффом, но угадайте что. Намджун ЗА-Е-БАЛ-СЯ. Закрывать рот, чтобы не обидеть чью-то чувствительность – не по нему, идти на поводу чужих желаний – не по нему тоже, держать руки при себе, когда имеешь полное право трогать и любить – тоже, черт возьми, не по нему. Так что в какой-то момент он просто сказал что-то вроде: «Не парься, малыш, всё равно в одной кровати спим». Возможно он сказал это Джину в лицо, добившись в ответ заманчиво распахнутый от шока рот. Возможно он сказал это на камеру в прямом эфире на ВиЛайв. И Намджун абсолютно точно знал, что его слова спустя секунду обернутся лентами вокруг всего земного шара. Как же он был прав. Как сегодня помнит тот день. Его Джини свёл всё в шутку, посмеялся с невообразимо красными ушами/щеками/шеей, а после набросился на него с визгами, что им здорово влетит. Заёбанный после долгой работы над треком, Намджун усадил его на свои колени, взял спрятанные в длинные рукава лапки в свои руки и на полном серьезе пообещал, что нихера никому не влетит. Не Сокджину уж точно. Потом были долгие беседы со стаффом, с Бан ПиДи и даже (обожемой!) с советом директоров. А всё потому что он прямо сказал, что закругляется с цирком. Сраные директора подумали, что он это об отношениях с Джином, и облегченно вздохнули. И чуть не задохнулись, суки, когда Нам добавил, что будет целовать Джина когда захочет и где захочет. А Намджун захочет. Потому что устал, блять, намекать. Сколько раз он говорил на камеру, что любит Джина? Сколько раз непрямо показывал, что у них общие привычки, времяпровождение, теплые отношения (частенько даже горячие)? Много. У них один на двоих гардероб, личные прикольчики, которые видно, родители, поддерживающие их отношения и на том же подспорье сдруженные. Но не доходит. Он не дурак, конечно. Понимал, какого размера медный таз шибанет сверху и искренне не ждал поддержки. Нанял охрану, Сокджину в какой-то момент удвоил, попросил у мемберов прощения, вооружился юристами. Он готов был, черт возьми, порвать этот мир голыми зубами, но выбороть немного свободы себе и своей любви, которой Намджун все песни, все награды, и вообще всё. Каково же было его удивление, когда их задницы не бросились терзать на части. Низкий поклон прогрессивному обществу и защитникам ЛГБТ-сообщества. Кажется, никто не ожидал, что они получат поддержку, но она была. Корея давилась, но принимала новость как данную, США поддержали как смогли, Европа хвалила за смелость. Продажи их альбомов резко выросли. Намджун сильно не погружался, но специалист сказал ему, что в мире случился коллапс. Из-за них с Сокджином. Хотелось усраться от смеха, блять. Такую новость они отмечали долго и качественно. Хосок до сих пор жалуется, что ничегошеньки не вспомнил, но то, что помнит сам Намджун, Хоби лучше действительно не помнить. Со временем попустило, конечно. Всегда найдутся добрые знаменитые люди, которые забеременеют, сядут в тюрьму, изобьют фаната прямо на концерте и тому подобное. Неровности и острые края, созданные из-за гей-пары в группе немного мирового масштаба, со временем выровнялись. Интервью перестали вращаться вокруг этой темы, к ним прекратили приставать с глупыми вопросами, хотя им до сих пор выражают недовольство или пренебрежение по этому поводу. Всратые, мать их, гомофобы, чтоб им двадцатку в неразработанный зад! Но Намджун и не мальчик, чтобы ныть и жаловаться. А вот на тихие жалобы более чувствительного Сокджина он реагировал, как пёс на вольно бегающего бройлера. Поймать и разорвать. Устранить. Убрать с глаз долой, чтоб не воняло даже. Больше всего он ненавидел людей, которые указывали им, как жить. Рассказывали, что Бог их не примет, если они продолжат трахаться друг с другом, что врата Рая для них всегда будут закрыты, ведь это неестественно. В такие моменты Намджун с напускной вежливостью просил, чтобы они шли уже, блять, нахуй. Не то что бы Намджун верил в Бога. А единственный Рай, в который он хочет попасть, это влажный от ванильной смазки мягкий проход его Джини. И Намджун, черт его побери, регулярно в этот Рай попадает, доставляя такое же блаженство своему парню, попадая в самое сердечко чувствительности каждый раз. За столько лет-то изучил там всё вдоль и поперёк. И пальцами, и языком, и… И в общем, все недовольные тихо недовольничали в эмо-уголке, а их небрежное «фи» до его Джини даже не долетало, Намджун очень старался сделать максимум, чтобы пространство его милого домоседа было отфильтровано и влияло только благоприятно. С тех пор несколько лет прошло. Они все не просто выросли, но и повзрослели, возмужали, обросли пожизненными чертами характера, были они приятными для других или не очень, зато удобными для них самих. Так уж вышло, что пришлось защищать себя и своё чистое, что в душе осталось. Таким чистым в Намджуне была и будет любовь к самому старшему хёну. Как его не любить, он так и не понял, а потому не сопротивлялся, пока не обнаружил, что это взаимно. Возможно Нам тогда на минуточку уверовал, потому что… О Бог мой! Краснощекий Сокджин, не сопротивляющийся его поцелуям, возможно немного пьяный, но очень довольный просто сносил с ног. После долгого разговора Намджун пообещал себе, что не позволит разжать руки, в которые ему доверили робкую взаимность и тотальное доверие. Ну только, если Джин сам захочет, искренне и честно. Пока что Джин искренне и честно просит, чтобы не отпускал подольше и целовал покрепче, чтобы был нежнее, когда они занимаются любовью, и обнимал на утро, а не взлетал с постели с первыми петухами. Ушедший далеко вперед в сфере продюссирования, Намджун не всегда мог исполнять каждое из желаний, но всегда старался. Если бы желания его милашика были такими же приземленными, как ему порой рассказывают приятели о своих пассиях, то было бы проще. Еда, озолоченная Мишлен, пуансэттия посреди лета, отдых в Марокко, пиджак с плеча Миуччи Прада, да что угодно. Но Сокджину уже очень слегка за тридцать, и он наигрался цацками, которые может себе и сам позволить. Он хочет обгорелый тост, сделанный руками Намджуна утром, сорванные в лесополосе травяные цветы, куда он однажды реально поехал, вырвав Рю с выходного, поездка к родителям хотя бы на недельку и толстовку с намджунового плеча здесь и сейчас, когда они находятся в разных концах Сеула. Такие маленькие вещи делали их отношения еще более чуткими и нежными. Намджун всегда знал, что у них действительно до нереальности серьезно, всегда был уверен в завтрашнем дне. Его уверенность передалась и Сокджину. Когда тот отпустил себя и показал свою натуру, у Джуна началась эра «ебать и крашить, крашить и ебать». Такой невообразимо нежный в исключительно своей утонченной манере, ласковый и улыбчивый, когда с настроением хорошо (когда Намджун над ним постарался, над настроением в смысле). Даже мемберы офигели, когда старший сказал, что отпустит волосы и жаждет сменить стиль. Ведь речь о Сокджин-хёне – человеке, который предпочитал не менять в себе что-то годами, ведь это не нарушило бы зону комфорта, с которой он обязательно бы столкнулся, привлекая к себе больше внимания. Но привлечь больше внимания, когда оно всё и так на них, невозможно. Намджуну хочется верить, что это его старания позволили Джину расслабиться и быть собой. Джин взаправду домосед, но не прочь иногда оттянуться с размахом, реально предпочитает комфорт вездесущей моде, но порой и ему хочется блеснуть так, чтоб глаза выпали, его мысли в самом деле простые и понятные, но даже они не всегда чисты и скромны. Намджун обожал это – то, что он наблюдал за цветением самого прекрасного цветка с первого ряда. Тягучий поток бесконечных мыслей оборвало уведомление. Его драгоценный бойфренд скинул ссылку на своё видео в ТикТок. Подключив наушники, он перешел по ссылке и… упал… бы, если бы уже не сидел. На видео его сладкий хён стоит перед микрофоном, это явно запись из студии Юнги. Стены в приятном свечении фиолетовых и зеленых ламп. Они отражают свой цвет на сияющей коже Джина, примагничивают взгляд тем, как красиво и соблазнительно тень подчеркнула структуру идеального лица и фактурность шеи. Сокджин поёт нежно и заигрывающе, прикрывает томно глаза, шевелит блестящими губами, сводя с ума от их притягательной пухлости. Поёт отрывок из новой песни, которую еще никто (даже он!) не слышал, но будто дразнится. На красивое лицо упали несколько прядок челки, выдернутые долгим днем из небольшого хвостика на затылке, пряди над самой шеей наслаждаются свободой и почти прячутся в светло-фиолетовую толстовку с большим капюшоном. На самой сладкой в мире шее поблескивает крупными бусинами колье-чокер от известного ювелирного дома, который Джин получил от своего мужчины на день рождения. Эта вещь только у него и есть. Уникально. Сногсшибательно. Великолепно. Такие слова просятся наружу, когда Намджун заново смотрит отрезок видео раз в десятый. Маленький вредный малыш. Скрыл от него такую классную песню. Наверняка же они с Юнги мозг вытрахали друг другу, пока создавали, но с другой стороны… Он понимает, почему не с ним, не с Намджуном. «Больше не понимаю, что происходит в моей голове» «Не хочу говорить, чтобы уходил» Если бы Сокджин так же спел эти строчки, смотря на Намджуна по другую сторону стекла, команда вылетела из студии в первую же минуту, а дальше у них была бы своя собственная запись. Горячими щеками и ладонями Джина в запотевшее стекло, руками по телу, под одеждой, губами по позвонкам и вниз, до самого мягкого и потрясающего из всего существующего. И было бы ни капельки не стыдно, но горячо и влажно, может быстро, с ноткой грубости и до шлепков кожи о кожу, а может медленно, с оттяжкой и громким хлопком его паха о ягодицы хёна. Этот хён… испортил бы голос, надрывая связки, утратил свежесть лица для сьёмки, сдал бы в плен свои сладкие губы, в которые Намджуну хочется толкнуться, хоть языком, хоть пальцами, хоть… Если обобщить, идея записать трек с Юнги вполне неплохая, учитывая то, что сотрудничество с Намджуном было бы бесполезным, ведь они занимались бы сексом непосредственно в студии, так и не дойдя до записи трека. Пересматривая видео уже раз двадцатый и не прекращая улыбаться, Намджун просит Рю поднажать и возвращается к диалогу с Джином, который всё это время ждал реакции. В ответ он написал лаконичное «Дома» и заблокировал телефон, всё еще слыша в ушах обволакивающий голос своего парня. Отпустив Рю и поблагодарив за хорошую работу, он вошел в дом, замечая внутри полумрак, но уж точно не тишину. Скинув худи и вымыв руки, Намджун с улыбкой поднялся по лестнице, слыша уже полную отработанную версию песни, которая совсем скоро увидит мир и, конечно же, покорит его, как покорила Намджуна. Его чудо как раз отставило опустошенный бокал на столик рядом с откупоренной бутылкой Пол Роже и вернулось в центр комнаты, даже не подозревая, кто стоит за его спиной. Внезапно на волнительном вступлении Сокджин начинает танцевать. Не так, как когда ему хотелось рассмешить всех на свете или выразить радость, и не так, как танцевал хореографию. А тягуче, плавно, словно скучающе и до чертиков соблазнительно. В темно-синем шелковом халате до колен, который не был ни мужским, ни женским, с босыми ногами на мягком белом ковре, с распущенными волосами, с кончиков которых всё еще стекают капли воды. Неспешный и возбуждающий, притягательный и дразнящий, знающий, кто придет к нему совсем скоро, а потому предвкушающий. Джин даже представить себе не мог, насколько это скоро наступит. Сейчас. Намджун снимает футболку и бросает её на пол, успевает даже быстро расстегнуть ремень и пуговицу с ширинкой, чем привлекает внимание, но застывший хён не успевает отреагировать. Оказывается прижатым к его груди и обхваченный жадными руками. - Пришел, - выдыхает он и откидывает голову на крепкое надежное плечо, сразу же получая поцелуи в скулу, щеку, под челюсть, шею… - Джуни-и-и. Намджун жмурится от удовольствия. Первый сладостный выдох с этих сладких грешных губ всегда словно кто-то вынул воздух из легких. - Она прекрасна, - честно оценивает он и занимает свой бесполезный рот ласками покрасневшей мочки старшего. - Хочу, чтобы ты снялся со мной в клипе, - выдыхает он, ощущая ласку на соске. Его ладони тоже невольно скользят по сильным бедрам младшего и находят в расстегнутой ширинке бугорок. - Попроси. - Пожалуйста. - Не так, - ухмыляется Нам, проведя ладонью по уже обнаженным позвонкам и вцепляется в ягодицу, жамкает мякоть и оттягивает её, толкаясь пахом. Даже через одежду. Даже через одежду это ощущается так, словно ему снова пятнадцать и во что-то толкаться априори прекрасно. Тихий смех Джина приятно ласкает слух, а опускающийся на колени хён ласкает и взор, пока не начинает ласкать непосредственно член, достав бодрый ствол из бельевой тюрьмы. Джинсы упали на пол, Нам так и не успел из них выпутаться, потому что юркий язычок успел лизнуть под головкой, а потом и вовсе облизать её полностью. Щедро, влажно, с охотой. - Ох, сладкий… - выдохнул он, напрягшись телом. Член плавно скользил в горячий рот. Джин помогал себе рукой, пока не взял ритм песни и не начал насаживаться, крепко держась за выдающиеся бедра младшего. - Расслабь горло, - предупреждает он, и Джин понятливо закрывает глаза, убирая руки за спину. Подчинение. Покорность. Доверие. Три составляющие Сокджина, исходя из которых строилась их интимная жизнь. Они никогда бы не были такими гармоничными, если бы не были честными с собой и друг с другом. Намджун эту честность принял и сделал всё, чтобы хён никогда (НИ-КОГ-ДА) во время секса не чувствовал себя хёном, старшим, ведущим, направляющим или ответственным хоть за что-либо. Он мог быть самым сладким мальчиком, мог игривым стервецом или напрашивающимся на наказание хулиганом, но хёном – больше нет, не с Намджуном. Все эти три составляющие Нам оберегал и уважал, имел с этого свою корысть, но она приносила им обоим усладу. Обхватив Джини за затылок одной рукой, а другой – под челюстью, чтобы пальцами на шее, он примерился и начал задавать ритм сам. Трахал рот Сокджина, которым он так нежно поёт, пока на пол не закапали тягучие веревочки слюны. Это так прекрасно на самом деле – контролировать единолично их удовольствие, ощущать влажность горячей и узкой глотки, до которой достает головка, что даже пальцы на горле это чувствуют. Никакого рефлекса или давления удушьем – Намджун выходит прежде, чем это могло бы произойти, оставляя Джина с уязвленно открытым ртом. Хочется зацеловать, слизать влагу с раскаленных губ, он так и поступает, следует за своими желаниями, убирая с лица влажные уже от пота черные пряди. - Теперь ты, - хрипло шепчет ему Джин, смотря в глаза. - Не помню, чтобы что-то просил, - отвечает и поднимает обнаженного парня с самым потрясающим телом, чтобы немного небрежно бросить на их большую кровать, где даже покрывала нет, а смазка и презервативы у подушки есть – готовился, значит. - Я жду благодарность, Джуни, - тихо говорит он, положив стопы на действительно большие сильные плечи мужчины. - За песню о тебе. - И чего же ты хочешь? - ухмыляется он, оглаживая худые лодыжки и целуя в костяшку в обе ноги по очереди. - Мне нравится вид, - намекает очевидно. Еще бы не нравился… - Жаль, ты не насладишься им сегодня, - бросает он с хитрой улыбкой и резко переворачивает того на живот, выбив из грязного ротика напуганное ругательство. Избавив себя окончательно от одежды, Намджун к лакомству не приступил, а набросился. Ну точно пёс. Отлизывал, как в последний раз, не стеснялся своих чувств и закатывал глаза на громкие стоны Джина, благодарил. Качественно благодарил за красивую соблазнительную песню, которая, он уверен, зазвучит еще не на одной премии, но самое главное, что звучать она будет из динамиков каждой машины, в которых парочки будут кататься по ночному городу, держась за руку, а то и заниматься любовью. Иногда его свирепый римминг для Сокджина немного слишком, даже если речь об удовольствии. В этот раз он снова сбежал, проползя по кровати животом, но был притянут обратно за ножку и возвращен на место, чтобы снова кричать и плакать, исключительно от оргазма, которого не смог избежать. Когда он отстранился, в конце концов, и небрежно вытер рукой рот, нахальная улыбка не смогла удержаться от проявления на лице. Совсем разбитый, распластанный на животе и уязвленный оргазмом, его Джини – на ступеньку выше той, где Мона Лиза, Божественная комедия, бюст Давида, да хоть Слово Божье. Довольный собой, он ложится рядом и сгребает в объятия свою любовь и мотивацию, оставляя на влажном лбу поцелуй. - Вот как мне теперь собраться для еще одного раунда? - хнычет Джини, впиваясь ноготками в прокачанную грудь. Намджун смеется, гладя любимого по голове и отстраняя от себя вредные пальчики, сразу же расцеловывая каждый. - Неспешно, - шепчет в ушко тому. - Наобнимаемся, нацелуемся. Я буду трогать тебя всего, там, где больше всего любишь. Ты можешь тереться и ездить по мне вдоволь, я знаю, что тебе это нравится. Медленно растянем, поиграем с прерыванием оргазма, - на каждое слово у Сокджина мягкий выдох и зажмуренные веки. Смотреть на него такого – Рай, настоящий Рай на земле. - А потом? - А потом я тебя возьму, - низко шепчет непустое обещание. - Со сменой темпа, с быстрого и плавного на медленный и ударный. Ты услышишь шлепок моих яиц о свой сочный зад. Тебя развезет по постели, а потом будет подкидывать из-за каждого жесткого удара тела о тело. - Джуни-и, - хнычет Джин, но уже совсем не по причине усталости. - Слишком быстро, сладкий. Я еще даже не начал. В следующий миг на попе Джини появился след жадной пятерни, а распухшие губы снова оказались атакованы. Стоящая на повторе, песня вжилась на подкорке мозга. К утру Намджун уже помнил каждый оттенок голоса и каждое слово. Не обессудьте его за то, что ранним утром, когда от и до обессиленный Джини уже спал, закутанный в одеяло, Намджун выключил стереосистему и почувствовал облегчение. С еще большим облегчением он вернулся в постель и сразу же подтянул к себе мирового красавчика, кто только для Намджуна такой ласковый и доверчивый. По костям сразу же пробежало расслабление, почти до самой боли. Как же ему тепло, кто бы знал.