Когда я добился твоей смерти, я ожидаю, что ты будешь мертва

Вокруг - смазанные лица на границе узнавания, вы стоите в тишине и темноте в сфере из раскаленного воздуха. Тот словно бы ионизирован, то и дело заходится фиолетовыми вспышками, но ты не уверен, что это не глючит второй, недавно аугментированный глаз. Тишину прорезает, почти столь же удивительное для тебя, как и для нее: - На колени и назови меня. Произнеси, - как и всегда, делаешь паузу, чтобы воздух втянуть сквозь зубы, - мое имя. - Мастер. - выплевывает едко и тихо, зло. - Еще раз? Я не расслышал. - наслаждаешься ты. - Мастер! - Сколько раз я должен учить тебя этому? - глухо и почти обидчиво роняешь в пустоту пространства вокруг. • Никого нет. Все замерло, как и всегда в минуты ваших редких встреч. Когда смотрите на своих любимых, и пыль кружится в воздухе вокруг, вы ведь не обращаете внимания на пыль? В твоих глазах - горячее многовековое безумие и холодная сталь, сплавы никеля и гаргана с родной планеты. В ее позвоночнике - титановый стержень после того, как ты дважды пытался его переломить. Заживлять такое слишком больно, укрепить - уже легче. Доктор хвалится, что не вооружена, но ее подкожная броня не видна никому, кроме рентгенозрячих. Никому, кроме тех, что подошли близко-близко, так, что слышно, как кости то и дело трутся о металл, и стальная оковка на ребрах больно проезжает по самым обычным лопаткам из плотной пористой кости. Доктор не умеет скрывать боль, но хорошо умеет к ней привыкать. Вместо мыслей в черепной коробке - сплошной гул, глухой и ритмичный, паттерны повторяют сами себя в бесконечном копировании, спустя сотни лет уже не являясь собой. Ты кладешь руку на плечо, и ее свежий шов - оставленный тобою будущий шрам ты уже видел у нее прежде, но ей не скажешь - прожигает под цепкими пальцами, ты знаешь это, разделяя чувства в слишком близком тактильно-телепатическом контакте. Всегда непомерно горячая смуглая кожа касается холодной и светлой всего на миг, она бьется разрядом статики - ты одергиваешь пальцы от щеки. Через секунды вы уже в разных концах комнаты, через минуты - в разных точках пространства-времени, но пальцы почему-то покалывает до сих пор, трещинками-молниями то и дело заходится воздух в щелчке и на скуле, невидимый никому, кто не знает, куда смотреть. Ты уверен, они не знают. • Шифр отбивает барабанную дробь в такт сердцам, эхом отдается в стенах небольшой тускло освещенной комнатки и двоится, двоится. Тепло под пальцами так, что даже немного зудит от волнения. Телеграф не нужен, но сентиментально приятен, секундная дрожь и смятение перед тем, как набрать ответ. Это называлось волнением, когда ты учился в академии, но у вас не было телеграфа, только двойное биение в общем мыслепространстве. С тех пор прошло столько времени, что все больше кажется, это было с кем-то другим. В каком-то смысле, это так, если несешься сквозь Вселенную хрупкой тезеевой оболочкой с бурлящим камнем внутри. Иногда ты завидуешь Доктору: он не сходит с ума, не накапливает мыслеформы, не цепляется за прошлое, не поддается рефлексии. Не вынашивает идей годами, не планирует события, приводящие к встречам, не метит в лидеры, хотя и ведет за собой армии. Он аннулируется с каждой инкарнацией, порой сжигая в памяти целые эпохи, неугодные его внутреннему "я". Ты помнишь все свои смерти и всю кровь на своих руках, всех своих детей и все сгубленные миры - то, чего у него никогда не будет. Ты их принимаешь, как принимают стопку перед пулей, и ни от чего не бежишь. Разговоры по мысленной связи навевают тоску, когда передать выходит больше, чем хочешь. Она знает. И забудет в следующей итерации. Могли бы править вселенной вместе, но вечный танец на ножах - тоже неплохо. Выдыхаешь и обрываешь мыслесвязь. Тебе жаль и тебе не жаль. • - Ты помнишь, как я тебя называл? - выдыхаешь горячее в пространство между вами, едва не касаясь кончиком носа ее щеки, и заглядываешь в глаза почти совсем как тогда, хотя от близости лицо расплывается. Ты уже давно перестал считать ее лица и вести учет, как она однажды в отчаяньи просила - соотношение ваших таймлайнов больше тебя не заботит, если не имеет смысла. - ..Тета-Сигма, - выдыхает она туда же, шепчет одними губами на границе слышимости, уставившись остекленело в пустоту за тобой. Выныривает из омута памяти и бросает тебе под ноги сухие сведения, как одолжение. - Те-та.. - эхом вторишь ты по слогам, дублируя первую, свою любимую часть. Почти правильную в своем двойном звучании. Касаешься лбом ее плеча, втягиваешь носом воздух у ключицы. Воздух сухой и горячий, почти ненормально горячий для таймлорда. Почти такой же, как у тебя. Пересечение личных пространств становится общим, когда она рвано вдыхает тоже. Ты вспоминаешь, как вы, еще совсем юнцами, сидели под беседкой на белых каменных лавках - не идет ни в какое сравнение с холодным задушенным полом - нагретых высоким полуденным солнцем, пока плетущиеся кактусы распускались над вашими головами оранжевым и красным. И как прятались во влажных прохладных тенях банка памяти в поисках архивных данных трехсотлетней давности, и как пробирались туда впервые, за руку следуя друг за другом темными каменными коридорами под минус-третьим ярусом, сверяясь все время со старой картой в общем мыслепространстве. И как ночевали вдали от города, в теплых желтостенных пещерах, сухих и пыльных своим привычным оранжевым. Освещенных биолюминесцентными модифицированными золотокрылками, которых он вывел совсем недавно и уговорил тебя протестировать. Инвазивный вид грозился уничтожить сложную экосистему пещер, но у него так горели глаза, что, решил ты, нет ничего, что нельзя будет поправить после. Рядом с ним головные боли отступали. Биение делилось на четыре, свет раскладывался на известный спектр. Ты вспоминал - и знал, что она вспоминает тоже. Присутствие кого-то в мыслепространстве всегда ощутимо, когда ты столь долгое время один. Тактильная телепатия лишь усиливала связь - одна из причин, почему ты всегда так близко. Непозволительно для повелителя времени; привычно для уставшего одинокого безумца. Доктор поворачивается, утыкает холодный нос тебе куда-то в шею. Приобнимаешь ее за плечи почти ласкорово, признаваясь в своей усталости. Волосы пахнут дымом и канифолью, и прижженой ненароком кожей. Ты - только немецким табаком и злобой. Барабанная дробь на время утихает. Когда просыпаешься, ее уже нигде нет. Дурак, дурак, сентиментальный дурак! Ты извлекаешь себя из прохладных объятий утренней сонливости, сдергиваешь куртку с плеч, швыряешь о пол печатную машинку и идешь за кофе, отперев себя из совершенно запертого, как ни посмотри, кабинета. Игра продолжается. • - Знаешь, я очень люблю быть живой, - отряхивается она, перетягивая свежий порез на руке продранным рукавом. Взгляд - нечинаем и глух. Похоже, на сегодня все. - Поэтому я так наслаждаюсь каждым твоим убийством, - утираешь кровь со лба, мазнув окровавленной ладонью по щеке. Манжет впитал бурое и вязкое, дурное в своем начале, - До следующей встречи? - До следующей встречи, Мастер, - сплевывает она на пол у твоих ног почти с любовью. Ты [и не] надеешься, что в этот раз будет иначе.